Предыдущая часть:
Василиса замерла перед экраном, боясь вздохнуть. Паника сдавила грудь железными тисками, не позволяя пошевелиться.
— Ну и скукота тут у вас, — Кристина капризно скривила накрашенные губы, с пренебрежением оглядывая безупречно чистую, но безликую кухню в серо-белых тонах. — Слушай, Егор, а ты камеру-то свою не забыл выключить? — она кокетливо повела плечом, высвобождаясь из его объятий, и кивнула в сторону картины. — А то запишешь наше кино на плёнку, а жена твоя потом случайно посмотрит и устроит тебе весёлую жизнь.
— Ой, Кристин, ну ты скажешь тоже, не смеши меня, — Егор лениво открыл бар и извлёк бутылку дорогого выдержанного вина. Он всегда тщательно прятал его от Василисы в дальней секции, чтобы она случайно не открыла к ужину. Наполнив два высоких бокала, он продолжил: — Васька эта? Да она, кроме своих кастрюль, вообще ничего не замечает. Телевизор и тот с трудом включает, путается в кнопках, дура деревенская, честное слово. Камера пишет прямиком мне на облако, я с телефона в любой момент могу зайти и посмотреть, чем она тут занимается. А флешка внутри — это так, на всякий случай, резервная копия. Но эту картину она в жизни не тронет, пальцем побоится прикоснуться. Знает, что я буду ругаться, если что не так висит, если хоть на миллиметр сдвинет.
Кристина взяла бокал, грациозно отпила глоток и, посмотрев на Егора из-под длинных накладных ресниц, капризно надула губы:
— Слушай, а ведь ты обещал, что мы на майские праздники в Москву махнём, в нормальные клубы сходим, по магазинам. А теперь говоришь, что у тебя все деньги в обороте заморожены?
— Кристин, ну потерпи ты немного, — Егор снова усадил её к себе на колени, поглаживая по оголённой руке. — У меня есть план, как провернуть одно дельце. Очень выгодное.
— И что за план? — оживилась девушка.
— Месяц назад моя благоверная, Василиса, вступила в наследство, — Егор понизил голос до заговорщического шёпота. — Тёща моя, царствие ей небесное, преставилась год назад и оставила ей свой старый дом в какой-то глухой деревне. А этот дом стоит на очень приличном участке земли, прямо на берегу реки.
Василиса вздрогнула так, будто её ударили током. Старенький, рассохшийся от времени деревянный дом с резными наличниками, покосившимся крыльцом и огромным палисадником, заросшим мальвами. Дом в селе Сосновка, где прошло её счастливое детство. Единственное, что осталось у неё от мамы, от той жизни, где её любили просто за то, что она есть. Воспоминания — яркие, до боли живые, наполненные запахами и звуками — нахлынули на неё бурным, мутным потоком, на мгновение полностью перекрыв голоса, доносящиеся из динамиков ноутбука.
Она вдруг словно наяву перенеслась в то время, когда была маленькой. Лето, распахнутое окно, пахнет свежеиспечённым хлебом и парным молоком, принесённым только что от соседской коровы. Мама, Мария Фёдоровна, в ситцевом халатике сидит на крыльце и расчёсывает ей длинные русые волосы, заплетая их в тугую косу.
— Васечка, ты не бойся, что слова иногда застревают, — говорила мама своим тихим, ласковым голосом сельской учительницы, которая четверть века проработала в местной школе. — Это вовсе не потому, что ты глупая или плохо знаешь язык. Это потому, что мыслей у тебя в голове слишком много, ты очень быстро соображаешь. И они все сразу хотят вырваться наружу, толкаются в дверях и мешают друг другу. Ты у меня умница, ты будешь говорить красиво, так красиво, что все заслушаются, вот увидишь.
И мама оказалась права. Василиса училась блестяще, схватывала всё на лету. Особенно легко ей давались русский язык и литература. Она поступила в престижный столичный университет на бюджетное отделение филфака, поразив приёмную комиссию глубиной знаний и феноменальной грамотностью. Но заикание, то самое, от которого её лечила мама любовью, никуда не делось. Оно возвращалось каждый раз, когда ей нужно было отвечать на семинарах или общаться с незнакомыми людьми. Однокурсники, конечно, посмеивались за её спиной, передразнивали. А потом в её жизни появился профессор Владимир Аркадьевич — седой, строгий, с пронзительным взглядом, но с невероятно добрыми, лучистыми глазами.
— Василиса Фёдоровна, останьтесь, пожалуйста, после пары, мне нужно с вами поговорить, — сказал он однажды, когда аудитория опустела.
Когда стихли последние шаги, профессор устало снял очки, потёр переносицу и сел напротив неё за студенческую парту.
— Я внимательно прочитал ваше эссе по структурализму. Знаете, это не просто хорошая студенческая работа. Это уровень профессионального филолога, готового к научной деятельности. Но вы, Василиса, боитесь говорить. Почему? Я вижу это по вашим глазам, когда вы пытаетесь ответить на мои вопросы на лекциях.
Василиса покраснела до корней волос, опустила глаза и еле слышно прошептала, с трудом выдавливая из себя слова:
— Я заикаюсь. Мне очень стыдно, Владимир Аркадьевич. Я кажусь всем глупой.
— Стыдно должно быть глупым и необразованным, Василиса, — профессор строго постучал карандашом по столу, привлекая её внимание. — А заикание — это всего лишь сбитый ритм, нарушение координации между мыслью и речью. Ваш мозг, судя по вашим работам, работает гораздо быстрее, чем ваш речевой аппарат способен воспроизводить слова. Это не болезнь, это особенность, которую можно и нужно корректировать. Слышали когда-нибудь о методе ритмического пения, или логоритмике?
И начались долгие, изнурительные, но такие важные занятия. Каждый день после лекций профессор оставался с ней в пустой аудитории и заставлял её читать нараспев стихи Маяковского, отбивая ритм карандашом по столу. Потом они перешли к пению под метроном, который мерно тикал, задавая темп.
— Глубже дышите, Василиса, диафрагмой, животом, не грудью! — командовал профессор. — Представьте, что слова — это вода, которая течёт по руслу реки. Позвольте им течь плавно, не пытайтесь строить плотины в горле, не зажимайтесь!
И чудо, над которым они оба работали с завидным упорством, произошло. К третьему курсу заикание исчезло почти полностью, уйдя в самое глубокое подсознание и проявляясь лишь в минуты запредельного, нечеловеческого стресса, когда мир вокруг рушился на части.
Взглянув на пустую стену, где только что висела картина с камерой, Василиса невольно вспомнила тот день, когда Егор впервые появился в её только начинающей налаживаться жизни. Это случилось как раз на третьем курсе. Она, наивная робкая отличница, только начинавшая верить в свои силы, и он — уверенный в себе до самодовольства, успешный, старше её на семь лет, владелец собственной строительной фирмы. Егор ворвался в её тихий, книжный мирок, как герой дешёвого любовного романа, как сказочный принц на дорогом автомобиле. Он забирал её после лекций, дарил огромные, неуклюжие букеты, от которых пахло оранжереей, и водил в шумные, дорогие рестораны.
— Вася, ты такая хрупкая, такая нежная, — говорил он, целуя её пальцы в полумраке кабинета ресторана. — Ты слишком ранимая для этого жестокого мира. Позволь мне стать для тебя настоящей каменной стеной, за которой ты будешь чувствовать себя в полной безопасности. Я всё решу за тебя. Тебе больше никогда, слышишь, никогда не нужно будет ни о чём волноваться и думать.
Василиса, выросшая без отца, без мужского плеча, на которое можно опереться, конечно же, поверила этим словам. Она приняла его тотальную опеку, его постоянный контроль за настоящую, искреннюю заботу, которой ей так не хватало. А потом случилась незапланированная, но такая желанная для неё беременность. Егор тут же, не раздумывая, сделал предложение, купил дорогое кольцо с крупным бриллиантом, и сказка, казалось, обрела хрустальную обувь.
Сказка оборвалась внезапно и жестоко на третьем месяце беременности. Начался тяжелейший токсикоз, который врачи диагностировали как поздний гестоз, давление подскочило к критическим отметкам. Василиса помнила лишь обрывки: вой сирены скорой помощи, разрывающий тишину ночи, слепящий, холодный свет ламп в операционной реанимации, лица людей в масках и ледяной, бесстрастный голос врача, долетевший откуда-то из космоса:
— Мы сделали всё возможное. Жену вашу спасли, едва вытащили с того света, пришлось пойти на экстренные меры. Но ребёнка, к сожалению, сохранить не удалось. Примите наши соболезнования. И ещё... Василиса Фёдоровна, к сожалению, больше никогда не сможет иметь детей. Организм не выдержит повторной нагрузки.
Егор тогда сидел у её больничной койки с каменным, непроницаемым лицом. Василиса, ещё слабая после наркоза, смотрела на него полными слёз глазами и шептала пересохшими губами:
— Егор... прости меня, пожалуйста... я не смогла сохранить... нашего малыша... прости...
— Ничего, Вася, — ответил он сухо и отстранённо, даже не дотронувшись до её руки. — Главное, что ты сама жива осталась. Поправляйся. А в университет ты теперь, конечно, не вернёшься. Тебе нужен полный покой, домашний уход. Будешь заниматься домом, хозяйством. Я обеспечу нас обоих, на мою зарплату хватит.
С того самого дня каменная стена, которую он обещал возвести вокруг неё, превратилась в непроницаемый, глухой тюремный забор с колючей проволокой по периметру. Василиса стала идеальной домохозяйкой: вылизывала квартиру до стерильного блеска, готовила сложные обеды, стирала и гладила его рубашки. Но вместо благодарности или хотя бы простого человеческого тепла она получала от мужа лишь бесконечные, изматывающие упрёки.
— Вась, ну что за фигня? — раздражённо бросал он, швыряя на кровать свежевыстиранную рубашку. — Почему рубашки пахнут каким-то дешёвым кондиционером для белья? Я же просил брать тот, импортный, дорогой. Ты целыми днями сидишь дома, ну неужели так сложно проследить за такими мелочами? Настоящая клуша! Превратилась в самую обычную наседку, только цыплят тебе не хватает для полного счастья.
Фраза «только цыплят не хватало» била наотмашь, прямо в самую кровоточащую рану, которую ни время, ни быт не могли залечить. Муж стал всё чаще пропадать на работе, уезжать в бесконечные, якобы срочные командировки, оставляя её одну в огромной, холодной квартире. Василиса терпела, молча глотая обиды, считая, что заслужила это своей неполноценностью, своей ущербностью, неспособностью подарить ему ребёнка. Единственным лучиком света в этой беспросветной тьме оставалась мама, но год назад не стало и её. Онкология, которую мама скрывала до последней стадии, не желая тревожить дочь своими проблемами, зная о её слабой, подорванной психике. В наследство Василисе достался тот самый старенький дом в Сосновке, который Егор теперь, как выяснилось из подслушанного разговора, цинично планировал у неё отобрать.
Резкий, грубый скрежет ключа, проворачивающегося в замке входной двери, врезался в тишину квартиры, заставив Василису вздрогнуть всем телом и мгновенно вынырнуть из омута болезненных воспоминаний. Она не успела даже пошевелиться, не то что спрятать камеру или закрыть ноутбук. В кухню широким, уверенным шагом вошёл Егор. На его лице всё ещё играла та самодовольная, самоуверенная улыбка, с которой он, видимо, поднимался в лифте. Но улыбка эта мгновенно сползла с его губ, едва он переступил порог и увидел сорванную со стены, валяющуюся на полу картину, разбросанные инструменты и жену, застывшую посреди всего этого хаоса с чёрной коробочкой видеокамеры в руке.
— Василиса, — голос Егора прозвучал резко, он замер в дверях кухни, и его глаза моментально сузились, превратившись в две щёлки. — Это ещё что за представление? Ты зачем картину со стены содрала?
Василиса медленно, словно в замедлённой съёмке, подняла руку и разжала побелевшие пальцы. На её раскрытой ладони, тускло блеснув при свете люстры, лежала чёрная коробочка с объективом.
— Ты за мной шпионил? — спросила она, и голос её предательски дрогнул, срываясь на хрип. Она почувствовала знакомый, ненавистный спазм в горле — заикание, которое она считала побеждённым, возвращалось, сдавливая связки ледяными пальцами.
Егор побледнел так, что даже губы его стали белыми. Лицо исказила злобная, хищная гримаса, которую Василиса видела у него лишь однажды, когда он разговаривал с провинившимся прорабом.
— Ах ты ж дрянь любопытная! — рявкнул он, делая стремительный шаг к жене и вырывая камеру из её руки так, будто она была воровкой. — Ты что, по моим личным вещам лазишь? По тайникам моим шаришься?
— По твоим? — Василиса заставила себя сделать глубокий, протяжный вдох, как учил профессор, представляя, что воздух — это вода, текущая в лёгкие. Спазм немного отпустил горло. — В нашем доме, Егор? Я думала, это наш дом. Я видела записи на флешке. Я знаю всё. Про тебя и про твои планы.
— И что же ты там такого интересного увидела? — прорычал муж, нависая над ней всей своей массой, пытаясь подавить физически.
— Я видела Кристину, — Василиса не отвела взгляда, хотя внутри всё сжималось от ужаса. — А ещё я слышала, как вы мило беседовали про мой мамин дом. Как ты ловко собираешься заставить меня его продать.
Егор на мгновение опешил, его челюсть отвисла. Он явно не ожидал, что его тихая, забитая «клуша» способна не просто найти флешку, но и догадаться её проверить. Однако в его глазах не мелькнуло и тени раскаяния или стыда.
— Ну и что? — он скривил губы в презрительной усмешке. — Да, я приводил Кристину. А с кем мне ещё прикажешь развлекаться? С тобой, что ли? Ты же невыносимо скучная стала, Вася. С тобой даже поговорить не о чем, кроме как о ценах на стиральный порошок и о том, какая накипь в чайнике. А дом ты, милая моя, продашь в любом случае. Потому что без меня ты — пустое место. Ноль без палочки. Нищая, никчёмная и с этим твоим дефектом речи.
— Я подаю на развод, — отчеканила Василиса, глядя ему прямо в глаза, и каждое слово давалось ей с невероятным трудом, но она произнесла их твёрдо, без запинки.
— На развод? — Егор расхохотался ей в лицо, но смех был злым и неестественным. — Да ради бога, хоть завтра! Только ты включи голову, Вася. Квартира эта куплена мной за несколько лет до того, как я на тебе женился. Машина — тоже моя, оформлена на фирму. У тебя за душой нет ни одной лишней копейки. В ту шкатулку, что в прихожей, ты годами складывала жалкие остатки с продуктов, копила на свои дурацкие хотелки. А я туда клал настоящие деньги. И где ты жить собралась? На улице, с чемоданом?
— Да где угодно, — выдохнула Василиса, чувствуя, как внутри неё разгорается странное, незнакомое доселе пламя. — Где угодно, лишь бы больше никогда не дышать с тобой одним воздухом и не видеть твоё лицо.
Она резко развернулась и, не оглядываясь, вышла из кухни. Прошла в спальню, достала с антресолей свой старый, ещё студенческий чемодан, и начала быстро, почти лихорадочно скидывать в него самые необходимые вещи: джинсы, пару тёплых свитеров, бельё, документы. Егор стоял на пороге спальни, скрестив руки на груди, и наблюдал за этим спектаклем с кривой, язвительной усмешкой.
— Давай-давай, собирай свои манатки, — процедил он сквозь зубы. — Интересно мне будет посмотреть, как ты запоешь через неделю, когда останешься без денег и без крыши над головой. Дай угадаю: не пройдёт и месяца, как ты приползёшь ко мне на коленях, будешь проситься обратно. Потому что ты, Вася, ничего в этой жизни не умеешь. Только борщи варить да полы натирать.
Василиса, не обращая на него внимания, застегнула молнию чемодана, надела старенькое демисезонное пальто, которое висело в шкафу с незапамятных времён, и, подхватив тяжёлую ношу, подошла к мужу вплотную.
— Знаешь что, Егор, — сказала она тихо, но с такой неожиданной твёрдостью, что он даже опешил. — Я лучше с голоду умру на вокзале, чем когда-нибудь, слышишь, когда-нибудь снова назову тебя мужем. Ты мне больше никто.
Она ловко протиснулась мимо него в коридор, и через секунду громкий, оглушительный хлопок входной двери поставил жирную точку в этом разговоре и во всех пяти годах её семейного кошмара.
Вечерний город, остывающий после дневной суеты, встретил Василису пронизывающим до костей ветром. Она стояла на ступеньках подъезда, сжимая ручку тяжёлого чемодана, и смотрела на огни проезжающих машин. В её кошельке лежала та самая мелочь, которую она, повинуясь какому-то внутреннему чутью, утаивала из домашней шкатулки последние несколько месяцев. Этой суммы едва ли хватило бы на пару дней приличной гостиницы. Она достала телефон, нашла в интернете адрес самого дешёвого хостела на окраине и, поймав машину, поехала туда.
Через час она уже сидела на краю узкой, продавленной кровати в крошечной комнатушке без окна. Здесь пахло сыростью и дешёвыми сигаретами, с потолка свисала голая лампочка, обои в крупных разводах кое-где отклеились и висели лохмотьями, а из-за тонкой стены доносились пьяные голоса и запах лапши быстрого приготовления. Но, как ни странно, Василисе не было страшно. Впервые за долгие годы, сидя на этом жёстком матрасе в этой убогой каморке, она вдруг с удивлением осознала, что дышит полной грудью. Она была свободна. Свободна от вечных придирок, от контроля, от унижений. И это чувство стоило любых неудобств.
А утром, проснувшись с первыми лучами солнца, пробивающимися сквозь щели в двери, она уже точно знала, что ей делать. Нужно срочно найти ту самую бабушку с рынка, Таисию Петровну. Василиса чувствовала каждой клеточкой: старушка знала что-то очень важное про Егора, знала не случайно.
Однако на рынке место, где в прошлый раз сидела бабуля, пустовало. Соседки-торговки, те самые бойкие женщины, что насмехались над скромным товаром Таисии Петровны, при виде Василисы недовольно поджали губы. На её расспросы одна из них, Нина, нехотя отмахнулась:
— Да кто ж её знает, эту Петровну. Живёт где-то в Заречном, на отшибе, у самого леса. Дом там у неё зелёный, с белыми ставнями. А больше ничего не скажу.
Василиса поблагодарила и, не теряя времени, отправилась на автобусную остановку. Дорога в пригородный посёлок заняла больше часа. Заречный оказался тихим, зелёным местечком, утопающим в весенней распутице и набухающих почках. Зелёный домик с белыми резными ставнями она нашла сразу. Он стоял на самом краю улицы, граничащей с молодым берёзовым леском, и был окружён невероятно ухоженным, хотя и небольшим, садом.
Василиса толкнула некрашеную деревянную калитку и ступила на усыпанную гравием дорожку. На крыльце, на низенькой скамеечке, сидела Таисия Петровна. Хозяйка, одетая в тёплую вязаную кофту, сосредоточенно перебирала в плетёной корзинке какие-то корешки и сухие травы. Увидев гостью, бабушка даже не удивилась, лишь чуть заметно кивнула, словно ждала этого визита с самого утра.
— Ах, птичка прилетела, — мягко, с какой-то удивительной теплотой в голосе проговорила Таисия Петровна, отряхивая ладони от земли. — Нашла, значит, то, что светится. Нашла-таки, касатка.
Василиса подошла к крыльцу, чувствуя, как от волнения и быстрой ходьбы дрожат колени.
— Здравствуйте, — выдохнула она. — Скажите, откуда вы узнали? Про камеру? Про то, что она на стене?
— Пойдём в дом, милая, негоже на пороге разговоры разговаривать, — бабушка проворно поднялась со скамейки и приглашающе распахнула дверь. — Напою тебя чайком своим, с чабрецом и мятой. Я, знаешь, тридцать лет на скорой помощи фельдшером отпахала, пока на пенсию по состоянию здоровья не списали. Мужа своего схоронила рано, а теперь вот в саду копаюсь да внука поднимаю. Есть у меня одна история, для тебя очень важная.
Продолжение :