От автора: Если вы впервые читаете этот рассказ, лучше начать с самого начала истории. Многие события, персонажи и детали берут своё начало в первой части, и без неё некоторые моменты могут быть непонятны. Это вторая серия цикла о странствиях священника Иоанна. Начать читать цикл можно здесь: https://dzen.ru/a/aXmTynCX6wY2ud4b?share_to=link
Ранним утром над деревней стоял лёгкий туман. Он поднимался от реки, лениво полз между избами, обволакивал заборы и огороды. Солнце только начинало подниматься из-за леса, и первые лучи ложились на крыши домов мягким, тёплым светом. Где-то кричал петух, где-то хлопали двери хлевов — люди вставали рано, как и всегда на Руси.
Во дворе одного из домов уже стучал топор. Отец семейства колол дрова, отбрасывая поленья к стене сарая. Мать в это время выносила из избы ведро с водой и громко звала старших детей — девочку и мальчишку лет десяти — помогать по хозяйству.
Дом их был обычный, как сотни других в этих местах: крепкая изба из тёмного бревна, небольшой двор, сарай, курятник, несколько яблонь у забора. Жили они небогато, но и не бедствовали. Земля кормила, скотина давала молоко, а руки у хозяина были крепкие и умелые. Только в доме уже несколько дней стояла странная тревога. Самый младший из детей — маленький мальчик шести лет — перестал спать.
Сначала мать не придала этому большого значения. Дети часто боятся темноты, особенно когда ночь длинная и в доме скрипят половицы. Мальчик просыпался среди ночи, плакал, звал её. Она приходила, гладила его по голове, укрывала потеплее и шептала, что бояться нечего. Но с каждым днём становилось хуже.
Мальчик всё чаще просыпался с криком. Иногда среди ночи он просто сидел на лавке, прижав к груди старую тряпичную куклу, и смотрел в темноту широко раскрытыми глазами.
— Чего не спишь? — спрашивала мать.
Он только качал головой. Иногда говорил, что ему снятся плохие сны. Иногда — что он больше не хочет засыпать. Отец лишь ворчал на это.
— Выдумывает, — говорил он. — Хочет, чтобы вокруг него все бегали.
Старшие дети смеялись над братом.
— Трус, — говорили они. — Бабайку боится.
Мальчик от этих слов только сильнее замыкался в себе.
Через несколько дней он перестал и играть. Игрушки лежали в углу избы — деревянный конёк, тряпичная кукла, несколько вырезанных отцом фигурок — но мальчик к ним больше не подходил. Если мать пыталась посадить его играть, он лишь отворачивался и тихо просил убрать их подальше. Иногда он вздрагивал, будто слышал что-то, чего не слышали другие.
По ночам становилось хуже всего. Он боялся засыпать. Боялся так сильно, что иногда просто сидел, прижавшись к стене, и ждал утра. И следы бессонных ночей, уже стали влиять на его здоровье и его состояние.
Глаза его постепенно стали тусклыми, под ними легли тёмные круги. Лицо осунулось. Иногда он начинал тихо плакать прямо посреди дня, и тогда мать сердито одёргивала его:
— Хватит уже. Себя измотал и меня тоже. Что с тобой не так?
Но мальчик был на грани. Он был вымотан. Ему было страшно. И хуже всего было то, что ему никто не верил.
Прошла ещё неделя. И тогда в деревне начали происходить странные вещи.
Сначала одна соседка пожаловалась, что её дочь тоже перестала спать по ночам. Девочка просыпалась в холодном поту, плакала и говорила, что ей снятся страшные сны. Потом ещё один ребёнок начал бояться темноты. Потом ещё.
Сначала люди не придавали этому значения. Дети есть дети — у всех бывают страхи, особенно когда вечерами в избе темно и только печь тихо потрескивает в углу. Но вскоре стало ясно, что дело не в обычных детских страхах.
Дети переставали играть. Игрушки, которые ещё недавно были разбросаны по всей деревне, теперь были спрятаны. Куклы, деревянные зверушки, тряпичные мячики — всё это вдруг стало для них чем-то пугающим. И их убрали.
Некоторые дети говорили, что игрушки смотрят на них. Другие просили выбросить их навсегда. А по ночам всё чаще слышались детские крики.
Деревня постепенно наполнялась тревогой. Родители сначала ругались, потом уговаривали, потом начинали бояться сами. Потому что у детей еще были одинаковые сны. Страшные. Такие, о которых они боялись рассказывать. А если и рассказывали, то только одно:
Кто-то приходит ночью. И забирает их хорошие сны.
***
Весна стояла та самая, которую на Руси любили больше всего. Уже не ранняя, когда всё ещё серое и мокрое, но и не поздняя, когда земля начинает пылить от жары. Снег сошёл почти полностью, только в тени леса да в глубоких оврагах ещё лежали грязные островки льда. Поля дышали сырой землёй, дороги стали тяжёлыми от талой воды, а воздух пах прошлогодней травой, дымом печей и чем-то новым, живым.
По дороге шёл священник.
Ряса его была запылённая после долгого пути, подол кое-где испачкан весенней грязью. За плечом висел простой дорожный мешок, а на груди покачивался деревянный крест. Шёл он спокойно, не торопясь, как человек, привыкший к дорогам и к тому, что путь редко бывает коротким.
Впереди лежал большой город. По слухам, там происходило что-то настолько странное и страшное, что даже купцы, которые обычно любят приукрасить рассказы, говорили об этом вполголоса.
Иоанн направлялся именно туда.
Дорога тянулась между полями, которые только начинали зеленеть. Над ними лениво кружили вороны, где-то далеко кричали журавли. Иногда навстречу попадались телеги, иногда крестьяне с плугами, иногда просто путники.
И всё было спокойно.
— Святоша.
Иоанн даже не остановился. Он продолжал идти.
— Святоша, говорю.
Он тяжело вздохнул.
— Ты выдуманный, — тихо сказал он.
— Это не мешает мне говорить.
— Да уж, болтать тебе это точно не мешает.
— Я не болтаю. Я предупреждаю.
Иоанн остановился и посмотрел на дорогу впереди. В стороне от основной дороги отходила узкая тропа, почти заросшая прошлогодней травой. Она вела к небольшой деревне, которая едва виднелась между деревьями.
— Туда надо свернуть, — сказал голос.
— Нет.
— Да.
— Нет.
— Святоша, там опасность.
Иоанн потёр переносицу.
— Ты не можешь ничего чувствовать.
— Почему?
— Потому что тебя не существует.
— Ну и что?
Пауза.
— Может, это твоя чуйка.
— Моя… что?
— Чуйка. Понимаю, сила ушла, — продолжил голос. — Ты сам её запечатал вместе с адом.
— Я помню.
— Но чуйка-то могла остаться.
— Чуйка не говорит твоим голосом.
— А почему бы и нет? — лениво ответил Акакий. — Может, твоё чутьё просто выбрало удобную форму. В виде моего прекрасного голоса.
Иоанн фыркнул.
— Прекрасного?
— Конечно. Ты просто привык. Но он настолько прекрасен, что не перестает выходить у тебя из головы.
Он некоторое время молчал, глядя на деревню вдали.
— Но я иду в город.
— Ага.
— Там беда, если ты помнишь.
— А здесь её нет, думаешь?
— Я не знаю...
Весенний ветер прошёлся по дороге, шевельнув траву. Иоанн снова посмотрел на тропу. Деревня казалась обычной. Небольшие дома, дым из труб, пара кур во дворе. Но внутри появилось то самое чувство. Тихое. Неприятное. Как будто где-то рядом кто-то шепнул его имя. Он тяжело вздохнул.
— Если там ничего нет…
— Тогда мы просто погуляем, — бодро ответил голос. — И чего тебе не понравилось, что мой голос — чуйка? Лучше что ли, если это будет мурашка на твоей заднице?
Иоанн покачал головой и свернул с дороги.
Тропа была узкой, мягкой после талых вод. По обе стороны росли кусты, в которых уже начинали распускаться первые листья. Где-то рядом журчал ручей, а над головой лениво перекликались птицы.
Весна была тёплой. Мир выглядел спокойным. Но чем ближе он подходил к деревне, тем сильнее ощущалось странное напряжение, которое невозможно объяснить словами.
— Ну вот, — тихо сказал голос. — Я же говорил.
Иоанн ничего не ответил. Он просто продолжал идти. К той самой деревне, где дети уже много ночей подряд боялись закрывать глаза.
Дорога вывела Иоанна на небольшую возвышенность, с которой деревня открывалась целиком. Она была невелика — всего несколько десятков изб, разбросанных вдоль одной главной улицы и пары узких тропинок, уходящих к полям и лесу. За заборами тянулись огороды, ещё мокрые от талой воды, а в стороне журчал ручей, сбегавший с холмов.
Весна здесь чувствовалась особенно ясно. Земля пахла сыростью и молодой травой, в ветвях старых яблонь уже набухали почки, а над деревней лениво кружили птицы. Где-то мычала корова, где-то скрипела калитка, хлопая на ветру.
И всё же было в этой деревне что-то неправильное. Не было детей. Ни одного.
На Руси в пасхальную неделю дети обычно заполняют всю деревню — бегают по дворам, играют, стукаются яйцами, смеются, гоняют друг друга по лужам. Даже самые тихие улицы в эти дни становятся шумными. А здесь было тихо.
Двери изб были приоткрыты, в окнах мелькали лица, но на улице стояли только взрослые. Несколько женщин разговаривали у колодца, старик сидел на лавке у ворот, кто-то нес дрова, кто-то чинил забор. Но дети… словно исчезли.
Иоанн остановился посреди улицы. Огляделся. Потом медленно прошёл дальше.
— Святоша… — тихо протянул знакомый голос в голове. — Скажи, что ты тоже это заметил. Где дети? Погода вон какая. Да и Пасха ведь. Должны бегать, визжать, яйца друг у друга отбирать. Я помню. Даже в аду про такие дни рассказывали.
— В аду?
— Ну да. У нас там тоже есть культурные программы.
Иоанн тихо вздохнул.
— Очень смешно.
— Я стараюсь.
Он прошёл ещё несколько шагов и заметил, что люди начали обращать на него внимание. Сначала одна женщина остановилась, потом другой человек повернул голову, потом ещё несколько. Священник в деревне всегда заметен. Тем более в такой маленькой. А в этой деревне, судя по всему, священники появлялись нечасто. Здесь не было церкви. Ни высокой деревянной, ни маленькой часовни. Даже простого креста у дороги он не увидел.
Люди начали подходить. Сначала один мужчина — высокий, с обветренным лицом. Потом женщина с платком на голове. Потом ещё двое.
— Христос воскресе! — сказал кто-то первым.
— Воистину воскресе, — спокойно ответил Иоанн.
И тут словно прорвало. Люди заговорили почти одновременно.
— Батюшка, помоги…
— Христос воскресе, отец…
— Батюшка, беда у нас…
— Воистину воскресе…
Они перебивали друг друга, говорили быстро, волнуясь. Слова смешивались, голоса становились всё громче.
— Детям плохо…
— Ночами кричат…
— Спать не могут…
— Боятся…
— Игрушки свои в руки не берут…
— Ну вот, — тихо сказал голос Акакия. — Я же говорил.
Иоанн поднял руку, и постепенно люди начали замолкать.
— Говорите по одному, — спокойно сказал он.
Женщина лет сорока шагнула вперёд.
— Батюшка… освяти деревню.
Другой мужчина добавил:
— Детей святой водой омой.
Третья женщина почти плакала:
— Почитай молитвы… Христом Богом просим…
Он смотрел на лица людей. На их глаза. И видел там страх. Настоящий.
— Дети боятся ночи, — сказала женщина. — Спят плохо. Просыпаются, плачут. Говорят, что кто-то приходит.
— Кто?
Женщина покачала головой.
— Не говорят.
— Или говорят ерунду, — вмешался мужчина. — Мол, игрушки смотрят. Или двигаются.
— Игрушки… — протянул голос в голове. — Это интересно.
Иоанн медленно провёл взглядом по деревне. Окна домов были приоткрыты. И в некоторых из них он заметил детские лица. Бледные. Испуганные. Они смотрели на улицу, но не выходили.
— Ну вот, — тихо сказал Акакий. — А ты хотел в город идти. Там, может, и правда страшно. Но тут… тут явно начинается что-то очень весёлое.
Люди всё ещё стояли вокруг Иоанна, тревожно переглядываясь и перебивая друг друга. Каждый хотел рассказать свою беду первым, будто если слова выйдут изо рта быстрее, то и страх уйдёт вместе с ними. Священник терпеливо выслушал несколько сбивчивых историй, после чего поднял руку, призывая к тишине.
— Скажите мне одно, — произнёс он спокойно. — Все дети начали видеть одно и то же сразу? Или был кто-то первый?
Люди переглянулись. Некоторое время никто не отвечал, и только ветер лениво трепал край рясы Иоанна. Тогда из толпы шагнула женщина. Лицо её было бледным, а глаза покрасневшими от бессонных ночей.
— С моим сыном всё началось. Он был первый.
— Как его зовут?
— Федя… Феденька мой. Сначала думали, что просто капризничает. Мальчишка ведь ещё маленький… А потом…
Она осеклась.
— Где он?
— Дома. Он почти не встаёт с постели. Совсем ослаб, боюсь что он вот вот....ох...
Иоанн кивнул.
— Покажи.
Дом стоял на краю деревни, возле старой ивы. Изба была обычная, аккуратная, но в воздухе чувствовалась усталость — та самая тяжёлая тишина, которая появляется в доме, где давно никто не смеётся. Мать открыла дверь и пропустила священника внутрь.
Федя лежал в постели у печи. Мальчик был худой, бледный, с тёмными кругами под глазами. Когда Иоанн вошёл, мальчик поднял голову.
— Это батюшка, — сказала мать. — Он поможет.
Федя долго смотрел на него.
— Ты тоже мне не поверишь? Хотя, теперь, кажется, все вокруг верят... — сказал он вдруг тихо.
Иоанн присел рядом.
— Расскажи, — мягко сказал он.
Федя говорил медленно, часто запинаясь. Иногда он смотрел в угол комнаты, будто боялся, что там кто-то стоит.
— Оно приходит, когда я засыпаю… — прошептал мальчик. — Сначала тихо… потом игрушки начинают шевелиться. Почему-то только я его вижу. Санька с Анькой нет.
Мать вздрогнула.
— Федя…
— Но они правда двигаются, — упрямо повторил мальчик. — Конёк… кукла… они смотрят на меня. А потом он смеётся.
— Как оно выглядит? — спросил Иоанн.
Федя покачал головой.
— Я его не вижу.
— Но ты знаешь, что оно там?
Мальчик кивнул.
— Оно забирает мои хорошие сны. Раньше, мне многое снилось. Кошмары тоже были, но теперь...я не могу спать. Не могу больше видеть их.
Тишина в избе стала тяжёлой. Иоанн некоторое время сидел молча. В голове тихо протянули:
— Ну всё, святоша. Поздравляю.
Он поднялся. Мысленно ответил бесу.
— Болибошка.
— Именно, — довольно ответил голос.
Священник повернулся к матери.
— Скажи мне, — произнёс он спокойно. — Есть ли в деревне заброшенные дома?
Женщина нахмурилась.
— Есть один.
— Где?
— Почти в середине деревни. Старая изба. Там раньше жила старушка.
— Одна?
— Да. Детей у неё не было. Родни тоже. Люди говорили… что она колдовала.
В голове тихо присвистнули.
— Классика.
— Когда она умерла? — спросил Иоанн.
— С прошлой осени, — ответила женщина. — С тех пор дом стоит пустой.
— Почему туда никто не заселился?
Она пожала плечами.
— Не хотят.
— Боятся?
Женщина кивнула.
— Может и так.
Она посмотрела на священника тревожно.
— Думаешь… там что-то есть?
Иоанн медленно выдохнул. Теперь всё складывалось.
— Да, думаю, да, — сказал он тихо.
Сначала Иоанн перекрестил мальчика и осторожно омыл его лоб святой водой. Холодные капли скатились по вискам Феди, и тот вздрогнул, но не от страха — скорее от неожиданности. Священник тихо начал читать молитву, и слова ложились на избу ровно, спокойно, будто тёплый ветер проходит по воде. Постепенно дыхание мальчика выровнялось. Пальцы его ослабли, веки тяжело опустились.
— Спит… — прошептала мать, боясь даже дышать громче.
— Ненадолго, — тихо ответил Иоанн. — Но этого ему сейчас хватит.
Он повернулся к женщине.
— Ляг рядом с ним. Читай «Отче наш». Не переставая. Так он сможет поспать.
Женщина быстро кивнула и осторожно устроилась рядом с сыном. Отец мальчика стоял рядом, растерянно сжимая в руках шапку.
— Зажги свечи, — сказал Иоанн. — И травы. Есть у вас?
— Полынь есть.
— Хорошо. Подожги её и тоже молись.
Мужчина молча кивнул и принялся выполнять всё, что сказал священник. Иоанн поднялся и направился к двери.
— Святоша, — лениво протянул знакомый голос в голове, — ты ведь понимаешь, что времени у нас немного?
— Понимаю.
Когда он вышел во двор, на улице его уже ждали люди. Почти вся деревня собралась у дома — мужчины, женщины, старики. Каждый тянулся к нему, каждый хотел, чтобы священник зашёл именно к ним.
— Батюшка, зайди к нам…
— Освяти дом…
— Детей омой святой водой…
Он посмотрел на людей и поднял руку, призывая к тишине.
— Я зайду в каждый дом. Обещаю. Но сначала нужно уничтожить источник беды.
Люди замолчали.
— Пока он здесь, — продолжил Иоанн, — молитвы будут помогать лишь на время. А мальчик… тот, с которого всё началось… может не дожить до завтрашнего утра.
По толпе прошёл тревожный шёпот.
— Я вернусь, — сказал он. — После того как закончу дело.
Несколько мгновений люди стояли неподвижно, потом один из стариков кивнул.
— Иди, батюшка. Да хранит тебя Бог.
Деревня медленно расступилась перед ним.
***
Заброшенный дом стоял почти в центре деревни. Крыша его просела, забор перекосился, окна были чёрными и пустыми. Вокруг рос бурьян, и даже весенняя трава здесь будто не спешила появляться.
— Ох, — протянул голос Акакия. — Как уютно. Просто мечта.
Иоанн толкнул калитку и вошёл во двор.
— Болибошка, — тихо сказал он.
— Именно, — подтвердил голос. — И, судя по всему, жирный.
В доме пахло пылью, старым деревом и чем-то сладковато-гнилым. В углу лежала куча старых игрушек: тряпичные куклы, деревянные зверушки, колёсики от детских тележек.
— Вот и столовая, — заметил Акакий.
Иоанн вынул из мешка травы. Полынь, крапиву и немного золы. Он рассыпал их по полу, начертил круг и тихо начал читать слова старого ритуала. Не церковного. Того самого, которому его научила Яга. Воздух в избе дрогнул. Игрушки на полу едва заметно зашевелились.
— О, — оживился голос. — А вот и наш герой.
Из тени в углу метнулась маленькая фигура. Она была похожа на ребёнка, сшитого из тряпок и пыли: длинные руки, тонкие ноги, глаза как чёрные пуговицы.
Болибошка.
Он зашипел, и игрушки ожили. Кукла подпрыгнула, деревянный конёк резко встал на кривые ноги, тряпичный зверёк покатился по полу.
— Началось, — довольно сказал Акакий.
Кукла ударила Иоанна в плечо. Конёк прыгнул ему на грудь. Священник оттолкнул игрушку ногой, сорвал с груди крест и ударил им по кукле. Та вспыхнула и рассыпалась пеплом.
Болибошка метнулся к нему. Двигался он быстро — слишком быстро для такой маленькой твари. Когти полоснули по руке, и Иоанн отступил на шаг.
— Осторожно, святоша!
Священник резко провёл ногой по полу, сметая травы в круг.
— Сиди.
Он ударил крестом о землю. Свет вспыхнул, как молния. Болибошка врезался в круг и завыл. Игрушки вокруг задёргались, будто марионетки на невидимых нитях.
— Теперь!
Иоанн схватил горсть золы и бросил её в тварь. Тело духа дёрнулось, словно рваная ткань. Он зашипел, пытаясь вырваться, но круг держал.
— Во имя Отца… — тихо произнёс Иоанн.
Но слова оборвались. Игрушки бросились на него сразу со всех сторон. Кукла ударила в плечо, конёк вцепился в рясу, деревянный зверёк прыгнул на руку. Болибошка метнулся вперёд, быстрый, как крыса. Когти полоснули по предплечью.
— Адское пекло, святоша! — выкрикнул голос в голове.
Иоанн оттолкнул игрушку ногой. Он попытался дочитать молитву, но Болибошка уже был рядом. Маленькая тварь прыгнула ему на грудь, когти вцепились в горло. Иоанн упал на одно колено.
— Чёрт…
Игрушки лезли на него, как стая крыс. Свет вспыхнул, но слабее, чем должен был. Болибошка завыл и вцепился ещё сильнее.
— Плохо дело, — протянул голос. — Очень плохо.
И вдруг что-то изменилось. Тень за спиной Иоанна выросла. Отделилась. Перестала быть его тенью. Силуэт. Он вытянулся по полу, словно живой, и внезапно рванулся вперёд. Болибошка взвизгнул, когда чёрная фигура схватила его за горло.
Игрушки разом остановились. Тень держала духа крепко, как волк держит крысу. Иоанн замер. Он поднял голову. Силуэт был знакомый. Невозможно знакомый. Два коротких обломанных рога. Кривые плечи. Хвост, едва заметный в полутьме.
— Святоша… — сказал тот самый голос, только уже не в голове. — Ты всё ещё дерёшься как монашка с гусём. Надо было тебе брать уроки у Колобка, а не мне...
Иоанн уставился на него.
— …Акакий?
— А кто ж ещё, — фыркнул бес. — Давай быстрее. Я его долго держать не буду.
Болибошка вырывался, визжал, царапал тень, но та держала его железной хваткой.
Иоанн поднялся на ноги. Сердце колотилось так, будто он снова оказался у разлома. Но времени удивляться не было. Он шагнул вперёд, поднял крест и закончил молитву.
Свет ударил в центр круга. Болибошка закричал — тонко, отчаянно, по-детски. И рассыпался чёрным пеплом. Игрушки упали на пол.
Тишина вернулась в дом. Иоанн тяжело дышал. Он медленно обернулся. Тень ещё стояла рядом. Силуэт беса. А потом она медленно растаяла в темноте, словно её и не было.
— Акакий… — тихо сказал священник.
Тишина. Лишь ветер за стенами старого дома. Но где-то совсем рядом, почти у самого уха, тихо прозвучало знакомое ехидное:
— Не благодари. Я просто соскучился по хорошим дракам.
***
Иоанн сдержал слово. Он ходил из дома в дом, и в каждой избе его встречали одинаково — со страхом, надеждой и пасхальным приветствием. Он омывал детей святой водой, читал молитвы, осматривал углы, печи, чердаки и старые сундуки, где могла затаиться нечисть. Где-то приходилось просто благословить дом, где-то долго стоять у детской постели, пока перепуганный ребёнок не начинал наконец дышать спокойно.
К утру деревня словно ожила. Во дворах снова появился детский смех. Мальчишки бегали с крашеными яйцами, стукались ими, спорили, чьё крепче. Девчонки катали яйца по траве, а матери выносили на лавки куличи и крынки с молоком.
Теперь всё действительно стало похоже на Пасху.
Когда Иоанн вышел из последнего дома, его уже ждали у ворот всей деревней. Люди благодарили его, крестились, кто-то даже пытался целовать руки. В дорогу его собирали щедро: сунули в суму хлеба, копчёного мяса, несколько яблок, бурдюк воды и даже пару монет, хотя он и пытался отказываться.
— Христос воскресе, батюшка! — кричали ему вслед.
— Воистину воскресе, — отвечал он.
Некоторое время он шёл молча, слушая, как за спиной постепенно затихает деревня. Весенний ветер гнал по дороге сухие прошлогодние листья, в траве звенели первые насекомые, а где-то далеко куковала кукушка. Потом голос в голове лениво заметил:
— Святоша… ты идёшь не туда.
Иоанн даже не замедлил шага.
— Мы вроде собирались в город, — продолжил голос. — Там, напомню, по слухам, что-то «вопиюще страшное».
Иоанн свернул с дороги на узкую тропу, уходящую в лес. Некоторое время было тихо. Потом голос хмыкнул.
— Любопытно. Игнорировать меня будешь?
Священник шёл дальше.
— Ты был там, — сказал он наконец спокойно. — В доме.
Тишина.
— Ты держал его.
Снова молчание.
— Ты не плод моего воображения, Акакий. Хоть и очень долго делал вид, что им являешься.
В голове тихо вздохнули.
— А я почти привык.
— Почему ты не сказал, что ты настоящий?
Некоторое время слышался только скрип веток под сапогами. Потом голос ответил почти лениво:
— Потому что ты пошёл бы меня спасать. И как я верно заметил, — продолжил Акакий, — ты всё же пошёл.
Священник не ответил. Он только двигался вперёд, глубже в лес.
— А как же город? — спросил голос уже без шутки. — Как же люди?
Иоанн молчал. Он шёл уверенно, не сомневаясь ни на шаг. Тропа становилась уже, лес вокруг темнел, ветви сплетались над головой, словно старая крыша. Иоанн шёл туда, где когда-то стояла избушка, пахнущая травами, дымом и чем-то ещё — чем-то древним.
К Яге.
Продолжение: