Глава 1. Приезжий
Верещагин приехал в деревню Ветлянку ровно в полдень, когда солнце, несмотря на октябрь, пригревало еще по-летнему, а грязь на единственной длинной деревенской улице подсохла. Возчик, дед Матвей, всю дорогу почти молчал, только попыхивал самокруткой да изредка понукал лошаденку. Хоть и был он человеком любопытным по натуре, а с незнакомцем то ли стеснялся заводить разговор, то ли боялся, как бы лишнего чего не ляпнуть по простоте душевной. Как не крути, новое начальство. Верещагин тоже молчал. У него свои думы в голове крутились. Только на въезде в Ветлянку дед Матвей оживился, ткнул кнутовищем в сторону одной из изб.
- Вон оно, жилье твое, начальник. Бабка Манефа пустит. Строгая, но справедливая. У нее еще в войну квартиранты жили, агрономы, значит. Не жаловались. Уехали, как война-то закончилась. А Манефа одна осталась. Вот председатель и договорился, чтоб взяла она тебя на постой.
Верещагин поправил на коленях видавший виды армейский вещмешок, перевел взгляд на избу. Обычная деревенская пятистенка, потемневшая от времени, с резными наличниками и высоким крыльцом. Палисадник запущен, но не брошен, кусты смородины еще держали пожухлый лист.
- А почему бабка? - спросил он для поддержания разговора. - Старуха?
- Да как тебе сказать, - дед Матвей почесал затылок кнутовищем. - По нашим меркам бабка. А по-вашему, по-городскому, может, и не бабка вовсе. Лет пятьдесят с хвостиком. Мужик у ей на войне сгинул, с тех пор одна кукует. Ты не смотри, что баба одна живет, хозяйство справное, чистота, порядок. И стряпает знатно.
Подвода остановилась у крыльца. Верещагин спрыгнул, поморщившись от боли в пояснице, старая рана всегда напоминала о себе на ухабах и при резких движениях. Расплатился с дедом Матвеем, подхватил мешок и постучал в калитку. Матвей ловко припрятал деньги в карман. Дойдет до председателя вдруг, что он с ветеринара деньги содрал, тот не похвалит его за это.
Хозяйка открыла не сразу. Сначала в окне колыхнулась занавеска, потом послышались шаги, и только после этого щеколда звякнула.
Манефа Ивановна оказалась женщиной под стать своему дому, крепкой, ладной, руки, сложены на груди так, будто она всю жизнь только и делала, что оценивала приезжих. Глаза у нее были светлые, быстрые, цепкие, сразу обшарили Верещагина с ног до головы, отметили и седину на висках, и военную выправку, и то, как он держит мешок бережно, по-хозяйски.
- Ветеринар, что ли? - спросила без приветствия.
- Ветеринар, кивнул Верещагин. - Николай Иванович. А вы Манефа Ивановна?
Манефа кивнула и пригласила квартиранта в дом.
В сенях пахло квашеной капустой, в углу стояла кадушка полная рубленой на зиму капустой и придавленной большим камнем для тяжести. В мешках по стене висели сушеные яблоки и их пряный аромат перемешивался с кисловатым запахом. Чистота действительно была образцовая, половички выбиты, ведра перевернуты вверх дном, чтоб пыль не попала. В горнице, куда Манефа провела гостя, оказалось даже уютно, русская печь занимала пол избы, в красном углу тускло поблескивал оклад иконы, на окнах герань в горшках, в углу красовался фикус почти до потолка.
- Вот твой угол, - хозяйка указала на топчан за занавеской, застеленный стеганым одеялом. - Перину дам, если надо. Стол общий. Самовар по утрам ставлю в пять, хочешь раньше, скажи. Сразу скажу, не пей, не кури в избе, баб не води. Остальное, как хочешь.
Верещагин усмехнулся про себя. Строгая, значит. Ну и ладно. Ему строгость даже нравилась, меньше вопросов, меньше лишних разговоров.
- Мне бы воды умыться, Манефа Ивановна с дороги А потом в правление показаться надо.
- Вода в сенях, в рукомойнике, пока тепло. Холодно будет, рукомойник за печкой в углу повешу. А правление через два дома, где флаг висит. Не заблудишься. Улица-то одна.
В правлении Верещагина ждали. Председатель колхоза Егор Палыч, грузный мужик с лицом, изрезанным морщинами, пожал руку крепко, по-мужски, усадил на табуретку, сам сел напротив за стол, заваленный бумагами.
- Из района звонили, хвалили. Фронтовик, орденоносец, специалист. Что ж ты, Николай Иваныч, в городе-то не остался? Там бы тебе и квартиру дали, и жалованье поболе. - без предисловий спросил председатель в лоб.
Верещагин помолчал, глядя в окно, где на улице копались куры в пожухлой траве и ковылял на костылях мужик в ватнике. Конечно, он мог и в городе остаться. Только вот скотины там нет. Он ветеринар, душой любил это дело. Хоть сам и городской житель, но всегда тянулся в деревню. Только и держало в городе его то, что жена боялась в деревню ехать, да дочка маленькая.
Только не будешь все это рассказывать, ответил, что в городе тошно ему.
Председатель хмыкнул, но расспрашивать не стал. Вместо этого развернул карту колхозных угодий, ткнул пальцем в кружочки ферм.
- Значит, так. Ферм у нас три. МТФ, молочно-товарная, значит, за деревней сразу. Свинарник рядом с ней. И овцы есть, но те на дальних выпасах. Работы непочатый край. Кормов не хватает, болячки всякие. Справишься?
Верещагин ответил, что для этого и ехал он сюда. А трудностей он не боится. Егор Палыч поинтересовался, как Верещагин устроился к Манефы, все ли ладно.
- Баба правильная. Не болтливая. И стряпает что пальчики оближешь. Одна беда, одинокая. Ты, если что, присмотрись. - Председатель подмигнул, но как-то без пошлости, по-свойски. - Мужик ты видный, не старый. А она баба справная. А что постарше тебя, так и ладно. Держаться будет.
Потом председатель о людях заговорил. Разные они в деревне. Большинство хорошие, но есть и не очень. А уж сплетни и те и другие любят, как сети плетут языками своими. Особенно от Клавдии Зыковой предостерегал. С ней лучше не сталкиваться. Ей только бы языком чесать.
Верещагин кивнул, запоминая. Сплетни это последнее, что ему было нужно. Он и так намучился с людской молвой в городе, когда сослуживицы шептались за спиной “Вдовец... жена с дочкой в блокаду... не вывез... сам виноват…”.
Он не был виноват. Он был на фронте, когда пришла похоронка. Он вообще ничего не успел , ни проститься, ни защитить, ни спасти. Только письма, которые возвращались с пометкой “Адресат выбыл”, и пустота внутри, которую не заполнили ни годы, ни награды, ни работа.
Первые дни в Ветлянке Верещагин осваивался, обходил фермы, знакомился со скотом и с людьми. Люди разные. Кто-то спрашивал про город, кто-то про войну, но без назойливости, скорее из вежливости. Он отвечал коротко и переводил разговор на коров. Вот о них он мог говорить бесконечно.
Вечерами возвращался к Манефе, ужинал, пил чай с мятой и подолгу сидел у окна, глядя на темнеющую улицу. Хозяйка не лезла с разговорами, только изредка поглядывала из-за шторки, но молчала. Уважала тишину.
Как-то Верещагин возвращался с дальнего выпаса, усталый, промерзший, когда увидел на дороге трактор. Трактор стоял поперек колеи, а рядом с ним маячил парень в промасленной телогрейке, чертыхаясь и пиная железного коня.
- Помочь? - окликнул Верещагин.
Парень обернулся. Лет двадцать пять, светлые вихры торчат из-под кепки, лицо простое, открытое, но сейчас оно было злое.
- Да чтоб его! - Парень сплюнул. - Карбюратор барахлит. Запчастей нет, а трактор нужен, завтра пахать.
Верещагин подошел поближе. В войну приходилось лечить технику, а не скотину, научился понимать ее.
- Дай-ка ключ.
Парень уставился с подозрением, но ключ протянул. Верещагин поковырялся, что-то подкрутил, постучал.
- Заводи.
Трактор чихнул, закашлял и завелся.
- Ну, ничего себе! - Парень аж рот раскрыл. - Ты ведь ветеринар, а не механик. А я Пашка Зыков. Мать у меня Клавдия, небось слышал про такую. Сплетницей ее первой в деревне считают.
Верещагин усмехнулся.
- Слышал.
— Ну вот. Она у меня такая. Вы не думайте, я не такой. - Пашка запнулся, махнул рукой.- Ладно, спасибо вам. Выручили. Может, зайдете? Мать хоть и того, но самогон у нее знатный. А мне с вами поговорить охота.
Верещагин подумал. Идти к Клавдии не хотелось, начнутся разговоры, сплетни, расспросы. Но парень смотрел открыто, без подвоха, и просить помощь, видно, стеснялся, а предложил от души.
- Давай лучше у меня, сказал Верещагин. - У Манефы. Самовар поставим, поговорим. А к твоей матери я как-нибудь потом, по делу если что..
Пашка кивнул, засмеялся. Договорились.
Вечером сидели в горнице у Манефы. Хозяйка, узнав, что Пашка пришел, сперва поджала губы, сын Клавдии, не иначе как подослан, но потом оттаяла, поставила на стол фыркающий паром самовар, варенье, щедрой рукой нарезала толстые ломти хлеба и удалилась в свою половину, оставив мужиков одних.
Пашка оказался разговорчивым. Рассказывал про работу, про трактор, про девок деревенских, про то, как мать заедает. Верещагин слушал, пил чай, изредка вставлял слово.
— А вы, Николай Иваныч, - спросил вдруг Пашка, - чего один? Семья-то есть?
Вопрос повис в воздухе. Верещагин долго молчал, глядя в кружку.
— Была, - сказал наконец. - Жена, дочка. В Ленинграде остались. В сорок втором.
Николай Иванович замолчал. По лицу его словно тень пробежала. Манефа, которая примостилась за занавеской и подслушивала их разговор, перекрестилась, ругнула про себя Пашку за его неуместный вопрос. А тот и сам понял, что не надо было о семье спрашивать, сглотнул, покраснел, уставился в окошко.
На улице неспешно проходило деревенское стадо. Мальчишка подпасок с важностью громко хлопал о землю кнутом и покрикивал на коров. Николай тоже смотрел в окно и молчал. И кто знает, о чем он сейчас думал.
Благодарю добрых людей, приславших мне донаты. Пусть сбудется все, о чем вы мечтаете.