– Лен, ты бы с Иркой пореже виделась.
Андрей сказал это за ужином. Спокойно, между делом — как будто про погоду.
– Почему?
– Она плохо на тебя влияет.
Я отложила вилку.
– В смысле — плохо влияет?
– Ну смотри. Развелась. Мужика бросила. Теперь бегает по клубам, мужиков меняет. Ты с ней пообщаешься — и тоже начинаешь какие-то идеи в голову брать.
Какие-то идеи. Вчера я сказала, что хочу пойти на курсы флористики. Андрей спросил — зачем, ты же дома сидишь.
– Андрей, Ира — моя подруга. Пятнадцать лет.
– И что? За пятнадцать лет она так и не научилась семью строить.
Он ел дальше. Как ни в чём не бывало.
Мы женаты три года. Сначала всё было хорошо — романтика, цветы, «ты у меня одна». Потом — переехали вместе, я ушла с работы. Андрей сказал: «Зачем тебе работать? Я обеспечу».
Обеспечивает. Квартира, машина, деньги на карте каждый месяц. Я — дома. Готовлю, убираю, жду.
И потихоньку теряю себя.
После того разговора стала реже видеться с Ирой. Раньше — каждую неделю. Теперь — раз в месяц. Потом — раз в два месяца.
«Он просто заботится», — говорила я себе. — «Переживает за меня».
Через три месяца — Маша.
– Лен, а твоя Маша — она чего, детей не хочет?
Мы ехали в машине. Андрей за рулём, я — рядом.
– Не хочет. Это её выбор.
– Странный выбор. Ненормальный.
– Андрей, у каждого свои взгляды.
– Да какие взгляды? Баба без детей — не баба. И она тебе эту ерунду в голову вкладывает.
Какую ерунду? Маша ни разу не говорила мне не рожать. Она просто живёт по-своему — карьера, путешествия, свобода.
– Она мне ничего не вкладывает.
– Вкладывает. Ты после неё всегда такая... задумчивая. Вопросы всякие задаёшь.
Вопросы. На прошлой неделе я спросила — может, мне на работу выйти? Подработать. Андрей сказал: «Зачем? Тебе денег мало?»
Не в деньгах дело. В том, что я забыла, кто я без него.
– Поменьше с ней общайся, — сказал Андрей. — Она тебе голову забивает.
Я промолчала.
С Машей стала видеться ещё реже. Раз в три месяца. Потом — звонки вместо встреч. Потом — переписка раз в неделю.
Четыре раза за год я виделась с подругами. Четыре раза.
Пятнадцать лет дружбы с Ирой. Двенадцать — с Машей. И четыре встречи за год.
Однажды вечером Андрей взял мой телефон.
Я мыла посуду. Он сидел на диване, листал что-то.
– Андрей, это мой телефон.
– И что? У нас секреты?
– Это личное.
Он поднял глаза. Взгляд — холодный.
– Лена, у мужа и жены нет «личного». Мы — семья.
Он читал переписку. С Ирой, с Машей. Я стояла у раковины, руки в пене, сердце колотилось.
– Так. Это что — Ирка пишет, что я «контролирую»?
Вчера Ира написала: «Лен, он тебя контролирует. Это нездорово».
– Она просто переживает...
– Переживает?! Она твоего мужа оскорбляет!
Он бросил телефон на диван.
– Вот поэтому я и говорю — держись от них подальше. Они настраивают тебя против меня.
Настраивают. Ира написала правду — а это «настраивают».
– Андрей, я не хочу, чтобы ты читал мои переписки.
– А я не хочу, чтобы ты общалась с теми, кто разрушает нашу семью.
Он встал. Подошёл ко мне. Положил руку на плечо — тяжело, как замок.
– Лена, я тебя люблю. Я забочусь о тебе. Но ты должна понимать — эти подруги тебе не друзья. Они завидуют. Ирка — потому что сама развелась. Машка — потому что одна и несчастная.
Одна и несчастная. Маша зарабатывает больше Андрея. Путешествует три раза в год. Смеётся так, что слышно на другом конце кафе.
А я — сижу дома. Жду мужа. И забыла, когда смеялась в последний раз.
– Андрей, они мои подруги. Пятнадцать и двенадцать лет.
– И что? Ты замужем три года. Семья — важнее.
Семья важнее. Этот аргумент — на всё. Не работай — семья важнее. Не общайся — семья важнее. Не думай своей головой — семья важнее.
Через две недели — ультиматум.
Я собиралась к Ире. Впервые за два месяца. Она позвонила, сказала — приезжай, поговорим.
Андрей стоял в коридоре.
– Куда?
– К Ире.
– Я же просил — не общайся с ней.
– Андрей, это моя подруга.
Он скрестил руки на груди. Челюсти сжались.
– Лена, выбирай. Или я — или они.
Я застыла.
– Что?
– Или я, или твои подруги. Они разрушают нашу семью. Настраивают тебя против меня. Я не буду это терпеть.
Выбирай. Муж или подруги. Семья или друзья.
Я смотрела на него. На сжатые челюсти. На руки, скрещённые на груди. На глаза — холодные, требовательные.
Три года. Три года я делала, что он хотел. Ушла с работы, потому что он сказал. Перестала видеться с подругами, потому что он сказал. Перестала задавать вопросы, потому что он сказал.
И вот теперь — «выбирай».
– Андрей, – голос мой дрогнул, – Ира — пятнадцать лет. Маша — двенадцать. Они были со мной, когда тебя ещё не было.
– И что?
– Они поддерживали меня в школе. На первой работе. Когда мама болела. Когда я не знала, как жить дальше.
Он молчал.
– Ты проверяешь мой телефон. Контролируешь, с кем я вижусь. Решаешь, работать мне или нет. Это не забота, Андрей. Это тюрьма.
– Лена!
– Я не буду выбирать между мужем и подругами. Нормальный муж не ставит такой выбор.
Он сделал шаг ко мне.
– Ты что несёшь?!
– Правду. Ира была права — ты контролируешь. И я три года делала вид, что это нормально.
Я надела куртку. Взяла сумку.
– Если тебя это не устраивает — может, это ты уходи.
Открыла дверь.
– Лена, стой!
Не остановилась.
Вышла. Спустилась по лестнице. На улице — вдохнула.
Воздух был холодный, свежий. Впервые за три года я чувствовала, что могу дышать.
Прошёл месяц.
Живём в одной квартире. Но как соседи. Андрей не разговаривает — «думает». Спит в другой комнате. Утром — кивок. Вечером — тишина.
Ира говорит: «Уходи от него. Это классика абьюза — изоляция».
Маша говорит: «Лен, я столько читала про это. Ты молодец, что не сдалась».
Мама говорит: «Семью надо сохранять. Может, ты была резкой?»
Может. Может, надо было мягче. Может, надо было выслушать. Может, он правда переживал — по-своему.
Но я встретилась с подругами впервые за два месяца. Сидели в кафе четыре часа. Ира рассказывала про нового парня. Маша — про проект на работе. Я смеялась.
Смеялась так, что болел живот.
Давно. Очень давно так не смеялась.
А Андрей до сих пор молчит. Не извинился. Не сказал — погорячился. Просто — молчит.
Может, он правда заботился? По-своему, неуклюже? Может, надо было ограничить общение — ради семьи?
Или правильно, что я не дала отрезать себя от подруг?