Заехал на Ваганьковское кладбище. К одной могиле хожу постоянно. Мой самый близкий человек, и до сих пор не верится в правду.
У многих людей здесь прижилась (если уместно это слово) новая традиция – гулять, бродить, читать имена на памятниках, искать знаменитости, и реже спрашивать Есенина и Окуджаву, и чаще – Япончика. Но я больше замечаю, как люди приходят на могилы своих близких, и тихо скорбят, кто бы не проходил мимо.
Я прибрался, поставил цветы, зажег свечу, поцеловал плиту. Вышел на главную аллею, как меня взяла за руку одна женщина. Молодая еще, лет тридцати пяти, скромный макияж, темное пальто, туфли на невысоком каблуке. Лицо бледное, глаза заплаканные. Растерянная.
– Извините, — сказала. — У вас воды не найдется? Что-то мне плохо.
Я достал из рюкзака бутылку. Она попила жадно, потом выдохнула и мне протянула воду.
– Можете взять, не волнуйтесь, – попытался ее успокоить.
– Спасибо большое.
– Давайте я Вам такси вызову.
– Нет, что Вы, до метро, если можно.
Мы вышли с кладбища, зашли во двор высотки, присели с ней на лавку у одного подъезда, в минуте ходьбы от метро «Улица 1905 года».
– Римма меня зовут, — сказала она. Помолчала и продолжила: — ...Тяжело с ней последнее время было. С мамой. Очень тяжело. Она болела часто, звонила постоянно. Я в офисе сижу, отчеты, дедлайны, начальник орет, а она звонит. Рассказывает про давление, про спину, про то, как я маленькая любила наряжаться. Новости пересказывает — насмотрится телевизора и мне все подробности. Я одна у нее. Но зачем? Я ей говорю: «Мама, зачем мне это?» А она советы дает о замужестве, детях и все такое. Я ей говорю: «Мам, я работаю, перезвоню». И забывала. Честно. Дел куча, закрутишься. А она ждала. Все ждала.
Римма замолчала. Сжала бутылку.
– А недавно зашли с подругой кофе выпить, я ей говорю: «Сил нет с матерью. Звонит каждый день, лезет в жизнь, понимания ноль. Пять раз на дню. Уже объясняла, выключала звук, сбрасывала. Невыносимо. Подруга кивает, сочувствует.
Вдруг телефон зазвонил. Я на экран смотрю — мама. Думаю и вечером достает. Сейчас про поликлинику начнет. Вздохнула, взяла трубку. А это не мама. Соседка с маминого телефона: «Приезжайте срочно».
Римма стояла, я тоже встал с этой лавки, она смотрела на меня. В глазах ее была какая-то просьба. Губы сжала, потом открыла рот — и молчит. Только воздух шумно выдохнула. Слова застряли где-то у нее. Она глотнула раз, другой. Хотела сказать — не могла. Лицо побелело, нос покраснел. В глазах слезы стояли, крупные, вот-вот упадут.
Она отвернулась резко. Плечи поднялись, опустились. Рукой махнула — то ли на себя, то ли просто так. Снова повернулась. Смотрит на меня и молчит. Только дышит часто. И руками теребит край пальто.
Вроде и сказать надо, а слов нет. Или есть, но все разом в горле столпились, не продохнуть. Она рот открывала — и закрывала. Как рыба на берегу. И слезы уже потекли, а она их не замечает. Только смотрит растерянно, будто не понимает, где она и зачем.
— Я приехала, приехала. А ее... ее уже нет. Телефон лежит, а мамы нет. Телефон уже холодный. И все вызовы на нем мне. И тот, последний вызов от соседки. И никто теперь не позвонит. Никто не спросит, что я делаю. Не попросит завезти лекарство. Никто не скажет: «Доченька!».
– Римма, успокойтесь, это жизнь. Вы ни в чем не виноваты.
Из подъезда вышла пожилая женщина, оглядела нас с ног до головы и пробубнила через плечо:
– Сволочь, до чего женщину довел!
А Римма будто не слышала, продолжала о своем:
– ...Кошку я забрала. А халат у нее на диване остался. Старенький, с ромашками. А я не подарила новый. Она в нем все время ходила. В стареньком. Лежит, ее ждет. Я не могу к нему притронуться. И никто мне уже не позвонит.
Она замолчала и долго смотрела на деревья во дворе.
– Я не успела, — сказала тихо. — Ничего не успела сказать ей. А она ждала. Днем и ночью. Соседка рассказала, как часто ночами видела ее в окне, она смотрела туда, на тротуар, по которому я к ней шла от метро, – наверное, ждала, что я приеду, навещу ее.
Римма держала в одной руке бутылку с водой, а другой стала поправлять воротник пальто.
– Когда звонит телефон, я хватаю трубку: «Мама! Мама звонит!» – а там другая надпись.
Опять протянула мне бутылку.
– Спасибо. Извините, я наговорила тут. А Вам некогда, наверное. Где это мы?
– Давайте все-таки я Вам вызову такси.
Ни слова не говоря, она пошла по тротуару, но не в сторону метро, а в обратную, туда, где Ваганьковское кладбище.
А я достал телефон и нашел в контактах «мама». Но вызов не нажал.
Конец