По улице, ведущей от автобусной остановки к старому микрорайону с пятиэтажками шла шатающейся походкой молодая женщина.
Оля была в платье в мелкий цветочек и в легкой куртке, накинутой на плечи, хотя вечер был теплый. На ногах у нее были стоптанные сандали, в которых она обычно ходила на работу, но сейчас один ремешок противно болтался, потому что пряжка оторвалась еще в автобусе, когда она, выходя, зацепилась за поручень и едва не упала.
Она шла и спотыкалась на ровном месте, цеплялась за выбоины в асфальте, которых тут было предостаточно, и временами ее заносило так, что она едва не падала на газон. В голове шумело, перед глазами все плыло, и она с трудом соображала, где находится и куда, собственно, идет.
Прохожие, попадавшиеся ей навстречу, шарахались в стороны, обходили по широкой дуге. Кто-то осуждающе качал головой, кто-то брезгливо морщился, а одна сердобольная старушка даже остановилась и спросила, не нужно ли ей помочь. Оля отмахнулась от бабки и побрела дальше, бормоча что-то себе под нос.
— Вот ведь позорище, — услышала она за спиной чей-то голос. — Молодая еще, а уже нажирается, как сапожник.
— Таких, как она, знаешь сколько? — отвечал другой голос.
Оля не реагировала на эти разговоры. Она вообще плохо понимала, где находится. Ноги сами несли ее по знакомой дороге, по которой она ходила почти каждый день, отводя и забирая Настю из детского сада. Вот и знакомый поворот, арка между домами, знакомая тропинка, ведущая к калитке.
Она толкнула калитку, которая была открыта в этот час, и вошла на территорию детского сада. Перед ней возвышалось двухэтажное здание, выкрашенное в веселый желто-голубой цвет. Вокруг здания были разбиты клумбы с увядающими осенними цветами — бархатцами, астрами, георгинами — и расставлены деревянные фигурки зверей, раскрашенные яркими красками. Тут стояли и грибочки с красными шляпками в белый горошек, и курочки с петушками, и зайчики с длинными ушами.
Оля, пошатываясь, прошла мимо ящичков с картинками, которые стояли рядком у входа в каждую группу. Ящички эти были предназначены для обуви и верхней одежды, и на каждом красовалась своя картинка — грибочек, курочка, петушок, кораблик. Оля остановилась возле ящичка с изображением оранжевой лисички, привалилась плечом к стене, чтобы не упасть, и уставилась на дверь перед собой. На двери висела табличка: «Средняя группа «Солнышко».
— Настя... — пробормотала Оля и толкнула дверь.
Воспитательница, молодая женщина по имени Марья Ивановна, увидев вошедшую Олю, на мгновение замерла, а потом, быстро сориентировавшись, сделала шаг навстречу.
— Ольга Николаевна, — начала она, стараясь говорить ровно, хотя внутренне уже напряглась. По шатающейся походке, по мутному взгляду, по запаху, который донесся до нее, как только женщина приблизилась, она сразу поняла, в чем дело. — Вы... вы за Настенькой?
— За Настей, за кем же еще, — ответила Оля, и голос ее прозвучал невнятно, с хрипотцой. Она попыталась пройти мимо воспитательницы в группу, но та мягко, но настойчиво преградила ей путь.
— Ольга Николаевна, я Настеньку сейчас позову, — заговорила Марья Ивановна, стараясь выиграть время. — Вы пока посидите здесь, на скамеечке. Я мигом.
— Чего это я сидеть-то должна? — нахмурилась Оля, и брови ее сошлись на переносице. — Я за ребенком пришла, а не сидеть на скамейке. Где моя дочь?
Она отодвинула воспитательницу плечом, шагнула в дверной проем и оказалась в игровой комнате. Комната была большая, светлая, вдоль стен стояли стеллажи с игрушками. За столиками сидели несколько детей, которые рисовали, а остальные возились на ковре.
Оля обвела комнату мутным взглядом и вдруг громко, на всю группу, провозгласила:
— Настя! Доченька! Мама пришла!
Дети обернулись на этот громкий, неестественный голос. Некоторые смотрели с любопытством, некоторые с испугом. В углу комнаты, на низком детском стульчике, сидела темноглазая девочка лет четырех, с такими же, как у Оли, густыми темными волосами, заплетенными в две косички с бантиками. Она держала в руках куклу и что-то шептала ей, укачивая. Услышав мамин голос, девочка подняла голову, посмотрела на дверь и вдруг вся сжалась, будто ожидая удара. Вместо того чтобы радостно побежать к матери, как бегут обычно дети к своим родителям, она шарахнулась в сторону, прижимая куклу к груди.
— Настя, иди к маме, — позвала Оля, делая шаг вперед и раскидывая руки в стороны для объятий. Она пошатнулась, едва не упала, схватилась за край детского столика, чтобы удержать равновесие. — Иди, доченька, мама соскучилась. Мама тебя домой заберет.
Но Настя не двигалась с места. Она сидела, вжав голову в плечи, и смотрела на мать настороженными глазами. Оля снова шагнула к ней, и тут Марья Ивановна, которая все это время стояла рядом, готовая вмешаться, решительно заступила ей дорогу.
— Ольга Николаевна, — сказала она твердо, но не повышая голоса, чтобы не пугать детей еще больше. — Вы позвольте, я выйду с вами в раздевалку, нам нужно поговорить.
— Какие разговоры? — возмутилась Оля, и голос ее зазвучал громко, с истерическими нотками. — Я за ребенком пришла! Отдайте мне мою дочь! Что вы тут стоите, как... как... Не имеете права!
— Ольга Николаевна, успокойтесь, пожалуйста, — Марья Ивановна говорила тихо, а глаза ее смотрели строго, без тени улыбки. — Вы не в том состоянии, чтобы забирать ребенка. Я не могу отдать вам Настю.
— В каком таком состоянии? — закричала Оля. — Я трезва, как стеклышко! Вы на что намекаете? Вы что себе позволяете?
Она попыталась обойти воспитательницу, но та ловко переместилась, снова загораживая проход. В этот момент на помощь ей поспешила нянечка, пожилая, грузная женщина по имени тетя Зина. Она встала рядом с Марьей Ивановной, и вместе они представляли собой непреодолимую стену.
— Девушка, вы бы шли отсюда, — прогудела тетя Зина басом. — Не позорьтесь при детях. Идите проспитесь, а за ребенком приходите, как положено, трезвая.
— Я не пьяная! — заверещала Оля, и лицо ее перекосилось от злости. — Я вообще не пью! Это вы... вы все сговорились! Отдайте мне мою дочь, я сказала!
Она рванулась вперед, пытаясь прорваться между женщинами, но те стояли крепко, не уступая ни на шаг. Оля вцепилась руками в косяк двери, пытаясь оттеснить их, но силы были неравны, и она лишь беспомощно скользила пальцами по гладкому дереву.
— Я мать, я имею право забирать своего ребенка из садика! — крикнула она в отчаянии.
— Ольга Николаевна, послушайте меня, — Марья Ивановна старалась говорить максимально спокойно и убедительно, хотя внутри у нее все кипело от возмущения таким поведением. — Я не могу отдать вам Настю, потому что это будет нарушением наших правил и, что еще важнее, это опасно для самого ребенка. Вы не в себе, вы сами едва на ногах держитесь. Как вы поведете ребенка домой через дорогу? Что будет, если вы упадете вместе с ней? А если машина? Вы об этом подумали?
— Ничего не случится, — упрямо твердила Оля, но в голосе ее уже не было прежней уверенности. — Я нормально дойду, не маленькая.
— Не дойдете, — отрезала тетя Зина. — Идите-ка вы, мать, домой, пока совсем не опозорились.
— Нет! — закричала Оля. — Я без дочери не уйду! Настя! Настя, иди к маме!
Она снова рванулась вперед, пытаясь прорваться, но женщины держали оборону. В какой-то момент Оля, отчаявшись, попыталась проскользнуть под рукой у тети Зины, но та ловко перехватила ее за плечо и выставила обратно. Оля споткнулась, чуть не упала, ухватилась за вешалку и та жалобно заскрипела под ее весом.
— Пустите! — закричала она, вырываясь. — Пустите, я сказала! Это мой ребенок!
Она цеплялась за все, за что только можно было уцепиться. А тетя Зина и Марья Ивановна, взяв ее под руки с двух сторон, почти вынесли за порог и захлопнули за ней дверь.
Оля била кулаками в дверь, но никто не открывал. За дверью слышались приглушенные голоса, плач испуганных детей, увещевания воспитательницы. А потом все стихло.
Оля постояла еще немного, прислонившись спиной к холодной стене, и медленно сползла по ней вниз, на корточки. Голова кружилась, перед глазами все плыло, и она чувствовала себя совершенно разбитой, уничтоженной.
Из-за двери доносился приглушенный голос Марьи Ивановны, которая успокаивала детей:
— Ничего страшного, ребятки, все в порядке. Просто у Настиной мамы немножко болит голова, она придет, когда поправится. А сейчас мы с вами поиграем в интересную игру...
Оля сидела на полу, обхватив голову руками, и не знала, что ей делать дальше. Идти домой? К Саше? А что она ему скажет? Что опять напилась, опозорилась и не смогла забрать дочь из садика?
Тем временем Марья Ивановна, убедившись, что дверь заперта и пьяная мамаша не ворвется обратно, подошла к своему столу, где лежал список родителей с контактными телефонами. Она нашла нужную фамилию — Савин Александр Петрович — и быстро набрала номер.
— Да, слушаю, — раздался в трубке мужской голос, и на фоне слышался характерный заводской гул, лязг металла, грохот станков.
— Александр Петрович? — спросила Марья Ивановна. — Это воспитательница из детского сада, Марья Ивановна. Извините, что отвлекаю, но у нас тут ситуация...
— Что случилось? — голос Саши мгновенно стал напряженным. — С Настей что-то?
— С Настей все в порядке, не волнуйтесь, — поспешила успокоить его Марья Ивановна. — С ней все хорошо, она в группе, играет. Но тут ваша жена приходила... Ольга Николаевна. Она была в нетрезвом состоянии, пыталась забрать Настю. Мы не отдали, конечно. Вы же сами просили, чтобы мы не отдавали Настю матери, если она... ну, если не в себе. Я правильно поступила?
— Правильно, — выдохнул Саша, и в голосе его послышалась такая усталость, будто он только что разгрузил вагон угля. — Все правильно сделали, Марья Ивановна. Спасибо вам большое. Я сейчас... я позвоню маме, она придет и заберет Настю. Вы ее знаете, она часто забирает. Вы Настю никуда не отпускайте, пока мама не придет.
— Хорошо, Александр Петрович, — ответила воспитательница. — Я поняла. Будем ждать.
— Спасибо вам еще раз, — повторил Саша. — Извините за беспокойство.
Он нажал отбой и замер посреди длинного заводского коридора, куда вышел из цеха. Коридор был пуст, только лампы дневного света гудели под потолком. Саша стоял и смотрел на телефон в своей руке, не решаясь набрать номер матери.
Он провел ладонью по лицу, будто пытаясь стереть с него гримасу отчаяния, и тяжело вздохнул. Что, опять? Опять этот кошмар, опять проблемы, опять чувство стыда перед людьми, перед родителями, перед дочерью.
В голове у него пронеслись воспоминания последних лет, и он вдруг с особенной остротой вспомнил тот день, когда они с Олей поженились.
Родители его были против этого брака с самого начала, как только он привел Олю в дом знакомиться. Мама окинула будущую невестку тяжелым взглядом и потом, на кухне, пока Оля была в комнате, отчитала сына по полной программе.
— Сашка, ты с ума сошел? — шипела она, бросая быстрые взгляды на дверь. — Ты посмотри на нее, на эту твою Олю. Она же... она странная. Глаза у нее нехорошие, затравленные, что ли. И худая, как щепка. И что за женщина у нее эта, Людмила Степановна, вместо матери? Почему она на свадьбу мать не зовет? Что-то тут нечисто, Саша, чует мое сердце, нечисто.
— Мам, ну что ты такое говоришь? — отмахивался тогда Саша. — Она хорошая, добрая. Просто жизнь у нее тяжелая была, в деревне жила, с матерью не ладила, вот и уехала в город. А Людмила Степановна ей вместо матери, можно сказать. Она Олю приютила, когда той некуда было идти. Ты бы видела, как она заботится о ней!
— Вот именно, что вместо матери, — не унималась Валентина Петровна. — А родная мать где? Почему она с ней не общается?
— Мама, прекрати! — рассердился тогда Саша. — Я люблю Олю и женюсь на ней. Хватит мне мозги компостировать. Если не хотите на свадьбу приходить, не приходите, я без вас обойдусь.
— Ладно, ладно, не кипятись, — сдалась тогда мать, поняв, что сына не переубедить.
Отец, Петр Иванович, мужчина молчаливый, немногословный, тогда только вздохнул тяжело и сказал:
— Сынок, дело твое. Только ты смотри, ответственность за семью — это не шутка. Надо будет работать, терпеть, уступать. Готов ты к этому?
— Готов, пап, — твердо ответил Саша. — Я все понимаю.
Свадьбу сделали скромную, в небольшой столовой, которую сняли на один вечер. Со стороны Оли была только Людмила Степановна, которая принарядилась в синее платье с белым воротничком и все время была рядом с невестой, как наседка с цыпленком.
Со стороны Саши пришли все его многочисленные родственники: родители, дядья, тетки, двоюродные братья и сестры, и даже старенькая бабушка, которую, правда, пришлось отправить домой пораньше, потому что она устала.
Оля в белом платье, которое они купили на рынке за смешные деньги, выглядела очень красиво, но какой-то болезненной, призрачной красотой. Саша не мог налюбоваться на нее, на ее огромные карие глаза, на темные волосы, уложенные в замысловатую прическу с помощью соседки-парикмахерши, на тонкую талию, перетянутую широким поясом. Она была как хрустальная ваза, которую хочется оберегать от всех невзгод.
Гости, как водится, кричали «Горько!», Саша целовал Олю, и она смущенно улыбалась, опуская глаза. А потом началось застолье. Оля сначала пила наравне со всеми, но как-то незаметно стала наливать себе чаще и больше. Саша, увлеченный разговорами с родственниками, не сразу заметил, что невеста его, мягко говоря, перебрала. А когда заметил, было уже поздно.
Оля сидела за столом, неестественно выпрямившись, и смотрела в одну точку мутным, ничего не выражающим взглядом. На щеках ее горели яркие пятна, а улыбка, которой она отвечала на тосты, была застывшей, неестественной. Саша встревожился, наклонился к ней и тихо спросил:
— Оля, ты как? Все в порядке?
— Обалденно, — ответила она громко, на весь зал, и икнула. — Лучше всех. Давай выпьем за нас!
И она опрокинула в рот очередную рюмку водки, не закусывая. За соседним столом кто-то из родственников прыснул в кулак, кто-то понимающе переглянулся. Людмила Степановна, сидевшая рядом с Олей с другой стороны, сделала попытку отобрать у нее рюмку, но Оля оттолкнула ее руку и заявила:
— Не трожь меня, Людмила Степановна! Я сегодня невеста, имею право!
А потом случилось неизбежное. Оля вдруг резко побледнела, схватилась рукой за рот и, не в силах больше сдерживаться, вскочила из-за стола и метнулась в сторону туалета. Саша бросился за ней. В тесной, прокуренной туалетной комнате столовой он нашел жену стоящей на коленях перед унитазом, и ее белое платье, такое красивое еще час назад, было безвозвратно испорчено — все в блевотине, в грязных разводах.
— Олечка, Олечка, — бормотал Саша, поддерживая ее за плечи, пока ее рвало снова и снова, и она не могла остановиться. — Ничего, ничего, сейчас все пройдет.
— Саша, прости меня, — шептала Оля, когда приступ закончился, и она, обессиленная, прислонилась мокрым лицом к холодному кафелю. — Я не хотела... Я не знаю, что на меня нашло... Я так хотела, чтобы все было хорошо...
— Тихо, тихо, — успокаивал он ее, хотя внутри у самого все кипело от обиды и стыда перед родственниками. — Главное, что мы теперь муж и жена. А платье... платье не главное.
Он помог ей встать, кое-как оттер пятна с платья туалетной бумагой. Потом вывел ее черным ходом из столовой, посадил в такси и отвез домой. Гости доедали и допивали уже без молодых.
Саша тогда, укладывая пьяную Олю в постель, снимая с нее грязное платье и укрывая одеялом, чувствовал себя немного виноватым. Это ведь он, он приучил ее к пиву, когда они только начинали встречаться. Ему казалось это забавным — девушка, которая никогда не пробовала алкоголя, сначала морщится, а потом с удовольствием пьет пиво в пивнушке. Оля быстро привыкла, ей нравилось состояние легкого опьянения, когда все казалось простым и веселым, когда уходила ее вечная задумчивость.
Они часто заходили в разные заведения, и Саша, глядя на Олю, которая, выпив кружку-другую, становилась разговорчивой, смешливой, радовался, что она наконец-то расслабляется и перестает быть такой зажатой. Ему нравилась она пьяненькая — раскрасневшаяся, с блестящими глазами, громко смеющаяся его шуткам.
И вот теперь, стоя в пустом заводском коридоре и глядя на телефон, Саша в который уже раз прокручивал в голове эти мысли. Родители предоставили им все условия для жизни. Они забрали к себе старенькую бабушку, а ее двухкомнатную квартиру отдали молодым.
«Живите да радуйтесь», — сказала тогда мать, вручая им ключи. И они жили. Только вот радости в семейной жизни становилось все меньше.
Оля работала на почте. Сначала разносила письма, потом, когда освободилось место, перешла в операторы — сидела в окошке, выдавала посылки, бандероли, заказные письма. Работа была не пыльная, сидячая, и Саша радовался, что жена больше не мотается по улицам в любую погоду с тяжелой сумкой. Но радость эта длилась недолго. Оля стала задерживаться после работы. Сначала на полчаса, потом на час, потом и вовсе приходила затемно, и от нее пахло пивом.
— Ты где была? — спрашивал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без претензий.
— Да с девчонками с работы зашли в пивную, — отвечала Оля, отводя глаза. — Отметили получку. Что такого-то?
— Ничего, — вздыхал Саша.
— Я же не специально, — огрызалась Оля. — Я имею право немного расслабиться после работы? Я целый день как проклятая в этом окошке сижу, люди достают со своими посылками, начальница вечно недовольна. Думаешь, легко?
Саша молчал. Он не знал, что на это ответить. Ему самому было нелегко на заводе, смены по двенадцать часов, шум, грохот. Но он не пил, не задерживался, шел домой, к жене.
А Оля... Оля все чаще приходила с запахом, все чаще смотрела на него мутными глазами и отмахивалась от разговоров.
Когда Оля забеременела, Саша обрадовался несказанно. Ему казалось, что теперь-то все изменится. Ребенок — это такое счастье, такая ответственность, что Оля обязательно возьмется за ум, перестанет шататься по пивным, станет настоящей матерью. И в первые месяцы беременности так оно и было. Оля ходила счастливая, светилась изнутри, часто клала руку на еще плоский живот и говорила:
— Саш, я знаю, теперь все будет хорошо. Я стану самой лучшей мамой на свете. Я уже его люблю.
Саша слушал эти слова и верил.
— Конечно, станешь, — говорил он, обнимая ее. — Ты у меня самая лучшая.
Настя родилась здоровенькой, крепенькой. Роды прошли хорошо, и когда Саша впервые увидел дочь в роддоме, у него сердце зашлось от счастья. Он смотрел на это крошечное создание, на эти малюсенькие пальчики, на сморщенное личико и думал, что готов ради этого ребенка на все, на любые подвиги, на любые жертвы.
Из роддома Олю встречали всей толпой: Саша с огромным букетом, его родители, принарядившиеся по такому случаю, и, конечно, Людмила Степановна, которая хоть и держалась немного в стороне, но по лицу ее было видно, как она рада. Дома их ждала подготовленная детская — кроватка, в которой спал когда-то еще сам Саша, комод с пеленками и распашонками, игрушки, погремушки, все, что нужно.
Первые недели пролетели как один день. Настя оказалась беспокойным ребенком. Она плохо спала, часто просыпалась, плакала, требовала к себе внимания.
Оля быстро вымоталась. Она и так была худой, а после родов и вовсе стала похожа на тень — круги под глазами, осунувшееся лицо, постоянная усталость. Саша вставал к дочери по ночам, давал Оле поспать, но она все равно не высыпалась, ходила как сомнамбула, забывала про еду.
— Ты бы хоть поела, — уговаривал Саша жену. — Вон суп на плите, я сварил. Или яичницу сделать?
— Не хочу, — отвечала Оля. — Настя опять не спит, я ее еле уложила.
— Ну хоть чаю выпей, — не отставал Саша. — С печеньем.
— Отстань, — огрызалась она. — Дай мне просто посидеть.
И вот однажды ночью, когда Настя наконец-то уснула после долгих часов укачивания, Оля вышла на кухню попить воды. Она стояла у раковины, пила маленькими глотками. Мысли ее были тяжелыми, путаными. Она думала о том, что не испытывает к Насте того чувства, которое, как ей казалось, должна испытывать мать. Той всепоглощающей, щемящей любви, о которой пишут в книгах и говорят по телевизору. Она любила Настю, да, безусловно, заботилась о ней, переживала, когда та плакала, радовалась, когда та улыбалась. Но вот этой самой любви... не было. И это пугало Олю больше всего.
Она вспоминала о мальчике, о своем первенце, которого бросила в страшную мартовскую ночь. Его зовут Миша и он живет у Севастьяновых. И эта мысль терзала ее, потому что он был не с ней, а с чужой теткой, с той, которая...
Оля тряхнула головой, отгоняя эти мысли, и машинально открыла холодильник. В холодильнике, в дверце, стояла початая бутылка водки. Еще с того дня, когда родители Саши приходили к ним после роддома. Отмечали рождение внучки вместе с Людмилой Степановной. Тогда выпили немного, закусили и убрали бутылку в холодильник.
Оля смотрела на эту бутылку, смотрела долго, не отрываясь, и рука ее сама, помимо воли, потянулась к ней. «Совсем чуть-чуть, — подумала она. — Глоточек. Настя сейчас спит, ничего не случится. Мне нужно расслабиться, иначе я с ума сойду».
Она достала бутылку, налила в граненый стакан совсем немного, на донышке. Выпила залпом, поморщилась от горечи, но тепло, разлившееся по телу, было таким приятным, таким знакомым и успокаивающим, что она, не раздумывая, налила еще. И еще. И еще.
Оля не заметила, как бутылка опустела. Сидела за кухонным столом, уронив голову на руки, и чувствовала, как напряжение понемногу отпускает ее. В голове стало легко, мысли растворились, и на душе сделалось почти хорошо. А потом где-то далеко, в детской, заплакала Настя. Плач был громким, требовательным, и он все нарастал, врезаясь в сознание.
Саша проснулся от плача, повернулся на кровати, протянул руку, чтобы разбудить Олю, но ее рядом не было. Он встал, прошел в детскую, взял на руки раскричавшуюся дочь, покачал, успокаивая, и только потом пошел на кухню, откуда шел свет. То, что он увидел, заставило его замереть на пороге.
Оля спала, уткнувшись лицом в сложенные на столе руки. Рядом стояла пустая бутылка из-под водки и граненый стакан. Жена спала крепко и даже не пошевелилась, когда он вошел.
— Оля! — позвал Саша, но она не откликнулась. Тогда он потряс ее за плечо, и она, наконец, открыла мутные, ничего не понимающие глаза.
— А? Что? — пробормотала она, пытаясь сфокусировать взгляд. — Настя... плачет?
— Настя плачет, — мрачно сказал Саша. — А ты дрыхнешь. И бутылку, я вижу, уговорила.
— Да ничего я не уговаривала, — попыталась оправдаться Оля. — Совсем чуть-чуть, расслабиться... Саш, ты не понимаешь, я так устала, так устала...
— Я не понимаю? — голос Саши зазвенел от едва сдерживаемой ярости. — А кто, по-твоему, ночами к Насте встает, пока ты спишь? Кто на завод после бессонной ночи плетется? Я не понимаю! Да я все понимаю! А ты... ты мать, Оля! Ты мать!
— Не ори на меня, — огрызнулась она, пытаясь встать, но ноги не слушались, и она снова плюхнулась на табуретку. — Не имеешь права орать на меня. Я целый день с ребенком, я вымоталась, я...
— Ты вымоталась, — перебил он ее. — А я, значит, не выматываюсь? Ладно, хватит. Завтра поговорим. Сейчас иди спать. У Насте не прикасайся, пока из тебя весь этот алкоголь не выйдет. Ясно?
— Ясно, — буркнула Оля и, шатаясь, побрела в комнату, плюхнулась на кровать и тут же отключилась.
Утром Саша, не выспавшийся, злой, поехал на молочную кухню и купил детской смеси. Когда он вернулся, Оля сидела на кухне и пила крепкий чай. Вид у нее был жалкий, опухший.
— На, — сказал Саша, ставя перед ней пакет со смесью. — Будешь кормить Настю этим. Пока из тебя вся дрянь не выйдет, ни капли молока ей не давай. Ясно?
— Ясно, — эхом отозвалась Оля. — Саш, прости меня, я правда не хотела. Просто так получилось.
— Просто так получилось, — передразнил он. — Оля, так больше нельзя. Ты понимаешь?
— Понимаю, — тихо сказала она. — Прости.
И вот прошло четыре года. Четыре года с того первого случая, после которого были еще. Много еще...
Саша уже сбился со счета, сколько раз он ругался с Олей, сколько раз уговаривал ее, сколько раз ставил ультиматумы. Она клялась, что завяжет, что это в последний раз, что она исправится. Держалась неделю, две, месяц, а потом срывалась. И с каждым разом срывы становились все тяжелее, все страшнее.
Александр предупредил воспитательницу в садике, чтобы не отдавали Настю, если Оля придет пьяная. И вот теперь этот звонок. Он стоит в заводском коридоре и никак не может заставить себя позвонить матери, которая скажет ему все те слова, которые он и без нее знает: «Я же тебя предупреждала, сынок. А ты не слушал».
Саша глубоко вздохнул и нажал кнопку вызова. Мать ответила почти сразу.
— Саша? — голос ее звучал встревоженно. — Ты чего звонишь среди дня? Случилось что?
— Мам, — выдохнул он. — Случилось. Оля опять... напилась. Пришла в садик за Настей пьяная. Ей не отдали. Настя там сейчас, ждет. Ты можешь... можешь съездить, забрать ее?
Саша слышал, как мать тяжело дышит, как собирается с мыслями, чтобы не сказать лишнего.
— Могу, — наконец сказала она, и голос ее звучал ровно, хотя Саша чувствовал, каких усилий ей это стоит. — Сейчас оденусь и поеду. А ты... ты когда домой?
— Как смена кончится, мам. В восемь. Я не могу раньше, у премию срежут.
— Ладно, — вздохнула мать. — Я Настю к себе заберу. Покормлю, спать уложу. А ты... ты с Олей разберись, Саша. Так дальше нельзя.
— Я знаю, мам. Спасибо тебе.
Он отключился и еще постоял, прислонившись к стене, глядя на пыльный пол заводского коридора, и думал о том, что жизнь его рушится на глазах, а он ничего не может с этим поделать.