Неделя пролетела как один долгий, тягучий день. Тося вставала спозаранку, топила печь, кормила Серёжу, управлялась со скотиной, готовила, убирала, стирала. Руки привыкали к новой работе, тело наливалось усталостью к вечеру, но именно эта усталость и спасала — сил на бесконечные слёзы почти не оставалось.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/abGi5NAoa1PRKoml
Она часто разговаривала с тёткой мысленно. Пока месила тесто: «Вот, тётя Глаша, по вашему рецепту делаю. Нет, не думайте, у меня не подгорит!» Когда была в сарае: «Курочки несутся хорошо, я им зерна насыпала, как вы учили». Иногда ей казалось, что где-то за спиной вот-вот раздастся знакомое покашливание, скрип половиц, шарканье разношенных валенок. Но дом молчал, только часы мерно отсчитывали минуты.
В один из вечеров, когда Серёжа крепко уснул, Тося снова достала тёткин дневник. Она перечитывала его уже в третий раз, но каждый раз находила что-то новое, что-то, чего не замечала раньше. Её внимание привлекла запись, сделанная аккуратным девичьим почерком:
«Батюшка сказывал: "Счастье, Глаша, не в том, чтоб много иметь, а в том, чтоб малым довольствоваться уметь". Я тогда не поняла, а теперь понимаю: счастье — это когда есть кому улыбнуться с утра. Когда есть для кого печь истопить да пирогов напечь. Когда есть кого пожалеть и кто тебя пожалеет. Без этого человек — как дерево без корней: стоит, качается, а упадёт — и не поднимется».
Тося закрыла тетрадь, прижала к груди.
— У вас, тётя Глаша, корни были глубокие, — прошептала она. — Вы всё выдержали, выстояли. Я постараюсь быть такой же, как вы.
Ночью Серёжа плохо спал, капризничал. Не спала с ним и Тося, а рано утром в окно постучали. Тося вздрогнула, подумав, что приехал Витя, который уже должен был вернуться с курсов.
К разговору с Витей Тося была совершенно не готова, она осторожно выглянула — на крыльце стоял Макарыч, мял в руках шапку, переминался с ноги на ногу.
— Тось, выйди-ка на минутку! — крикнул он.
Тося накинула тулуп, вышла.
— Чего случилось, Савелий Макарыч?
— Да ничего не случилось, — он замялся. — Я это... сказать хотел. Ты как тут одна управляешься-то?
— Управляюсь потихоньку, — Тося поправила сползающий с головы платок. — Тяжеловато, конечно, но ничего, привыкаю, не жалуюсь.
— Это хорошо, что привыкаешь, — Макарыч кашлянул в кулак. — Ты это... Если что надо будет — дров наколоть, или там сено привезти, или ещё чего — ты скажи. Я помогу. Люди должны друг другу помогать, тем более, односельчане мы…
— Спасибо, Савелий Макарыч, — тепло улыбнулась Тося. — Вы и так мне очень много помогли. Я вашу доброту на всю жизнь запомню.
— Да будет тебе, — отмахнулся мужик. — Ты лучше скажи: мать-то твоя как? Ох, как она убивалась, когда Глафира у нас в тракторе померла. Кричала твоя мамка так, что я боялся, как бы вторая баба в моём тракторе не преставилась…
Тося помолчала, закусив губу.
— Мать в Подгорном. Обещала приезжать, когда сможет, помогать, - ответила она.
— Это хорошо, что помогать будет, — кивнул Макарыч. — Семья — она дело святое. А ты... ты не бойся, Тося. Ты тут не одна. Мы, соседи, в обиду не дадим. И поможем, если что.
Он уехал, а Тося стояла на крыльце и смотрела ему вслед. Хороший человек Макарыч. И баба Нюра хорошая, и другие соседи заходят, интересуются, помогают кто чем может. Не бросили они её, не забыли. Значит, действительно не одна она, значит, есть на кого опереться несмотря на то, что это чужие люди.
Тося подумала, что здесь, в Заречье, люди лучше и проще, чем в Подгорном. Возможно, её и осуждают, но пальцем никто не тыкает, позором никто не клеймит.
Утром девятого дня Тося проснулась ни свет ни заря. Девять дней, как тёти Глаши не стало. Сегодня соберутся люди, нужно успеть сделать кучу дел.
Тося затопила печь, поставила греться воду, достала из погреба банки с соленьями, заготовленными Глафирой. Руки делали своё дело, а в голове крутились мысли: «Мать обещала быть, а отец? Приедет ли он сегодня? Или не захочет приехать, опасаясь, что его вновь будут пытаться познакомить с Серёжей?»
Серёжа тоже проснулся рано, словно чувствовал, что день особенный. Тося покормила его, перепеленала, уложила в кроватку, но малыш не спал, гулил, рассматривал свои ручки, и Тосе от этого было спокойнее — словно сын поддерживал её своим присутствием.
К семи утра пришла баба Нюра с большой миской кутьи.
— Тоська, если надо тебе в церковь, - сказала она, - то ступай, а я посижу с Серёжей.
— Даже не знаю, управитесь ли вы с ним? – засомневалась молодая мать.
— Чего ж не управлюсь? Я своих троих воспитала.
Тося смотрела на соседку вопросительно.
— Да ты не смотри, что я такая старая, - махнула рукой баба Нюра. – Руки-то мои помнят ещё, как за детками ухаживать. Ко мне прошлым летом даже правнука привозили, три года мальчонке. Ох, шустрый парень! Но ничего, я за ним поспевала.
— То три года, а Серёже ещё двух недель нет…
— Так ещё проще – бегать от меня не будет. Гляжу, он у тебя спокойный, поест – и спит.
— Да, спокойный. Плачет, конечно, иногда.
— Так все детки плачут.
— Баба Нюра, если вы Серёжу на ручки будете брать, то осторожнее – он головку ещё не держит.
— Тоська, ты думаешь, я совсем из ума выжила? Знаю я, что не держит… Ну, давай, ступай.
— Спасибо, баба Нюра. Я постараюсь поскорее вернуться.
Тося быстро оделась и побежала в соседнее село, где была небольшая церквушка. Зимой до села можно было дойти по замёрзшей речке – километра три. Когда речка оттаивала, то добраться до села можно было только в объезд, а это километров 17, поэтому верующие жители Заречного в тёплое время года посещали другую церковь, в другом селе.
Тося бежала по замёрзшей речке, и морозный воздух обжигал лёгкие. Снег скрипел под валенками, небо было высокое, ясное, февральское солнце хоть и светило, но совсем не грело. Три километра показались вечностью — мысли то возвращались к Серёже, оставленному на бабу Нюру, то уносились к тёте Глаше, то застревали в тягостных раздумьях об отце.
«Приедет или нет? — думала Тося. — И если приедет — опять будет делать вид, что меня не существует? Или решится взглянуть на внука?»
Она отогнала эти мысли. Не до отца сейчас. Сегодня день поминовения тёти Глаши, и все мысли должны быть только о ней.
Церквушка оказалась маленькой, старенькой, с потрескавшимися стенами и покосившимся крыльцом. Но внутри было тепло, горели свечи, пахло ладаном и воском. Тося робко переступила порог, перекрестилась на иконы, подошла к свечному ящику.
— Мне бы свечку за упокой поставить, — тихо сказала она пожилой женщине в чёрном платке.
— За кого, милая? — спросила та.
— За Глафиру, — растерялась Тося.
— Глафира? Уж не из Заречья ли? — женщина перекрестилась.
— Да, из Заречья. Это тётка моя…
— Знаю, знаю. Хорошая женщина, редко она сюда ходила, далеко ведь, но когда приходила — всегда подолгу молилась, свечки ставила за здравие и за упокой. Царствие ей Небесное.
Тося поставила свечи и долго ещё стояла, глядя на иконы и чувствовала, как на душе становится тише и спокойнее. Будто тётя Глаша правда рядом, будто слышит её, будто благословляет.
Обратно Тося шла быстрее — беспокойство за Серёжу подгоняло. Вбежала в избу, запыхавшаяся, раскрасневшаяся от мороза.
— Ну, чего ты так бежала-то? — встретила её баба Нюра. — Всё хорошо, спит твой Серёжка, даже не просыпался. Я уж и пелёнки проверила — сухие. Спит себе и спит. Молодец, парень, не крикун.
— Спасибо вам огромное, баба Нюра, — Тося перевела дух, скинула тулуп. — Я уж боялась, что он вас замучает.
— Да не благодари, — отмахнулась старушка. — Ты лучше рассказывай, как сходила?
— Хорошо сходила, — Тося улыбнулась. — Свечку поставила, помолилась. Тётю Глашу там знали, сказали — бывала она в той церкви.
— Бывала, пару раз мы с ней туда вместе ходили, — вздохнула баба Нюра. — А вообще, хорошая Глафира была баба, хоть и не слишком с нами, соседями, общалась. Видать, причины у неё на то свои были. Ты, Тоська, старайся, учись у тётки своей. Хоть и нет её уже, а ты вспоминай, как она делала, и так же делай.
Тося заплакала.
— Плачь, девонька, плачь. Слезами горе выходит. А потом вставай и живи дальше. Глашка бы этого хотела.
Баба Нюра ушла, а Тося принялась хлопотать по хозяйству. К десяти начали собираться люди. Пришла тётя Зина с пирожками, пришла тётя Поля с компотом, пришёл Макарыч с женой, пришли ещё соседи. Тося накрывала на стол, расставляла тарелки, резала хлеб, и всё время поглядывала в окно — не идут ли родители.
Марья появилась около одиннадцати — запыхавшаяся, раскрасневшаяся.
— Простите, люди добрые, задержалась, — выдохнула она, скидывая тулуп. — на каких только перекладных не пришлось ехать… Одна я, — добавила она тихо, видя вопросительный взгляд дочери. — Отец не поехал.
На душе стало горько, но Тося отогнала эту горечь — не время сейчас, нельзя раскисать, нужно поминать тётю Глашу, а не думать об отцовской чёрствости.
Сели за стол. Поминальный обед тянулся долго, говорили о Глафире, вспоминали её молодость, её трудолюбие, её травяные настойки, которыми она лечила всю округу. Тося слушала и удивлялась — оказывается, столько людей знали тётю Глашу, стольким она помогла, а при жизни казалась такой одинокой, замкнутой.
— А помните, как она в войну одна хозяйство тянула? — вспомнила тётя Зина. — Мужиков-то в деревне почти не осталось, а она и пахала, и сеяла, и за скотиной ходила. И ни разу не пожаловалась, не попросила помощи. Гордая была.
— Гордая, но справедливая, — кивнула баба Нюра. — Помню, как она меня после войны выхаживала. Я тифом переболела, думала — помру. А Глафира каждый день приходила, травами поила, кормила всем, что на своём огороде вырастила. Выходила. Поклон ей низкий.
Тося слушала эти рассказы и чувствовала, как в душе растёт гордость за тётку. Вот она какая была — не просто одинокая женщина, а человек с большим сердцем, который помогал всем, не жалея себя.
Народ стал расходиться.
— Как ты тут? Как Серёжа? — спросила Марья, когда они остались с Тосей вдвоём.
— Всё хорошо, мам, — Тося прижалась к ней, ища защиты и тепла. — Устаю, конечно, но справляюсь.
Марья вздохнула, отвела глаза.
— Прости, что не могу тебе помочь.
— Всё хорошо, я понимаю тебя, мам, — покачала головой Тося. — Ты должна быть рядом с отцом.
— Ну, пойдём, я хоть на внука посмотрю, — Марья прошла в комнату, где в кроватке гулил Серёжа. — Ой, красавец ты мой! Мне кажется, он подрос даже!
— Наверное, подрос, мам, - улыбнулась Тося, глядя на сына.
— Жаль только… - сказала Марья и замолчала.
— Что «жаль», мам?
— Ничего, Тося.
— Нет, мам, ты скажи. А то я всё думать буду, голову ломать: что же ты сказать хотела?
— Жаль, что Серёжа не на тебя похож… - тихо вымолвила Марья.
Тося ничего не ответила, только явно представила перед собой Валеру, вспомнила его красивые речи. Как можно было поверить ему? Ведь явно же, что в каждом его слове сквозила фальшь.
— Тося, а на отца ты не сердись, — Марья взяла её за руку. — Отец твой — человек с тяжёлым характером. Не злой он, просто гордый очень. И обиженный на тебя. Ему кажется, что ты его опозорила перед всем селом. Ему стыдно людям в глаза смотреть.
— А мне не стыдно, — твёрдо сказала Тося. — Я никого не убила, не обокрала. Полюбила не того человека, доверилась — с кем не бывает? Родила сына — это разве позор? Это счастье! Пусть отец думает что хочет, а я своего Серёжу ни за что стыдиться не буду.
— Правильно, дочка, — Марья погладила её по руке. — Я тебя не корю. Я только прошу — не держи на отца зла. Пройдёт время, может, и образуется всё.
— Не знаю, мам, — Тося покачала головой. — Может, и образуется. А может, и нет. Но ждать я не буду. Мне жить надо, Серёжу растить.
— Злишься ты на отца, ох, злишься, - покачала головой мать.
— Да, злюсь, - не стала отрицать Тося. – Мне не столько за себя, сколько за Серёжку обидно. Почему отец даже глянуть на него не захотел? Ладно, меня он считает виноватой, но малыш-то в чём виноват?
Тося говорила, и с каждым словом в ней закипала обида, которую она так долго сдерживала. Руки её дрожали, голос срывался, но остановиться она уже не могла.
— Он даже не посмотрел на него, мам! Даже разу не глянул! А Серёжка — он же не виноват ни в чём! Он просто родился, просто живёт, просто улыбается... И дед ему не нужен, если дед его знать не хочет! Я сама выращу, я сама подниму, я сама всё сделаю!
— Тихо, тихо, дочка, — Марья прижала её к себе, гладила по голове, как в детстве. — Не кричи, Серёжу разбудишь, он только что уснул.
Тося всхлипнула, уткнулась матери в плечо.
— Прости, мам. Просто больно мне за всё. За себя больно, за сына больно. За тётю Глашу больно, что она не увидит, как Серёжка расти будет. И за отца... за отца тоже больно, хоть я и злюсь на него.
— Знаю, дочка, знаю, — Марья вздохнула. — Ты у меня сильная, ты справишься. А отец... такие люди, как он, не сразу признают свою неправоту. Им время нужно.
— Сколько времени, мам? Год? Десять? А если Серёжа спрашивать будет про деда? Как я ему объясню, почему дед его знать не хочет? Как объясню, почему он растёт без дедовой любви?
— Зато Серёжа будет расти с твоей любовью, дочка. А это важнее всего.
Тося вытерла слёзы, посмотрела на мать.
— Спасибо, мам. За то, что приехала. За то, что не бросила.
— Глупая, — Марья улыбнулась сквозь слёзы. — Ты же дочь моя. Как я могу тебя бросить?
— Отец же бросил, и ты могла бросить, - окончательно разревелась Тося.
Марье с трудом удалось утешить дочь. Потом они ещё долго сидели на кухне, пили чай, говорили о жизни, о Серёже, о хозяйстве. Марья давала советы, Тося слушала, кивала, запоминала.
Марья переночевала, а утром, накормив дочь завтраком и покачав внука на руках, собралась обратно.
— Ты держись, Тосенька, — обнимала она дочь на прощание. — Я буду приезжать, как смогу. Может, и отца уговорю поехать со мной.
— Не надо, мам. Не уговаривай. Раз не хочет, дело его.
Марья ушла, а Тося долго стояла на крыльце, глядя вслед, пока силуэт матери не растворился в сумерках. Потом вернулась в избу, подошла к Серёже, поправила одеяльце, поцеловала в лобик.
— Ну что, Серёжка, — прошептала она. — Остались мы с тобой вдвоём. Но ты не бойся, я тебя в обиду не дам. И бабушка у нас есть, и люди добрые вокруг. И тётя Глаша... она теперь с небес за нами смотрит. Так что не одни мы, сынок. Совсем не одни.
Серёжа во сне улыбнулся, будто услышал материнские слова, и Тося улыбнулась в ответ. На душе стало теплее.
Пришла баба Нюра.
— Тоська, я чего пришла-то, — сказала она, усаживаясь на табурет. — Ты это... ты не думай, что я в чужие дела лезу. Но вижу я, что ты одна маешься, а дел по хозяйству — невпроворот. Давай я тебе помогу сегодня. Серёжку постерегу, а ты займись чем надо.
— Баб Нюр, да вы и так мне столько помогаете, — засмущалась Тося. — Неловко мне.
— Неловко ей, — передразнила старушка. — Ты, девонька, запомни: люди для того и созданы, чтоб друг дружке помогать. Сегодня я тебе помогу, завтра ты мне, послезавтра ещё кому. Так и живём. Давай, не спорь. Серёжка спит?
— Спит ещё.
— Ну и ладно. Пусть спит. А ты иди, займись делом. Вон, дров, поди, мало? Может, прибраться надо, за водой сходить? Или ещё чего?
Тося подумала и кивнула.
— Дров действительно маловато. Я вчера хотела наколоть, да не успела.
— Вот и иди коли. А я тут посижу, если Серёжка проснётся — управлюсь.
Тося надела тулуп, вышла во двор. Мороз стоял знатный, ниже двадцати, но работать было в самый раз — согреешься быстро. Она взяла колун, подошла к поленнице. Дрова были разные — и берёзовые, и сосновые, и осиновые. Тётя Глаша всегда говорила: «Берёза — жарко горит, сосна — трещит, осина — для бани хороша, жар мягкий даёт».
Тося размахнулась, ударила по чурбаку. Колун вошёл в дерево, но не расколол. Она попробовала ещё раз — то же самое. Руки замёрзли, сил не хватало.
— Эх, тётя Глаша, — прошептала она. — Как же вы одна справлялись? Я ведь даже дрова нормально расколоть не могу.
— А ты не посерёдке бей, а чуть с краешка, — раздался голос за спиной.
Тося обернулась. У калитки стоял Макарыч, в тулупе нараспашку.
— Никак не получается, Савелий Макарыч. Я уж и так, и так пробовала.
Мужчина вошёл в калитку.
— А я мимо проходил, гляжу — ты машешь колуном, а толку мало, — усмехнулся он. — Дай, думаю, подсоблю. А ну, дай-ка сюда.
Он подошёл, взял у Тоси колун, ловко перевернул чурбак, ударил с краю — и полено раскололось пополам. Потом ещё раз, ещё. Тося стояла, смотрела, как легко и быстро у него получается.
— Во, смотри, как надо, — приговаривал Макарыч, раскалывая одно полено за другим. — Тут главное — силу рассчитать да место правильное выбрать. А ты, видать, не привычная к такой работе.
— Не привычная, — призналась Тося. — Тётя Глаша многому научила, но дрова колоть не успела научить.
— Ну, ничего, научишься, — Макарыч ловко расколол последний чурбак, отряхнул руки. — Главное — не бойся работы. А сила со временем появится. Ты вон какая ладная, здоровая, всё у тебя получится.
— Спасибо вам, Савелий Макарыч, — Тося улыбнулась. — Вы меня прямо спасли. А то я тут билась-билась, и всё без толку.
— Да будет тебе, — отмахнулся он. — Ты это... если что надо — зови. Я всегда помогу. И не думай, что в тягость будешь. Мы ж люди, должны друг дружке помогать.
— Баба Нюра мне тоже самое сказала, - улыбнулась Тося.
Макарыч ушёл, а Тося с новыми силами принялась укладывать расколотые дрова в поленницу. Работа спорилась, на душе было тепло от людской доброты.
Вернувшись в избу, она застала идиллическую картину: баба Нюра сидела на табуретке, держала на руках проснувшегося Серёжу и напевала ему какую-то старинную песню. Малыш слушал, затаив дыхание, и даже не плакал.
— Ой, баб Нюр, да вы певунья, оказывается! — удивилась Тося.
— А то! — усмехнулась старушка. — Я в молодости под гармонь пела, голос был — заслушаешься. А теперь вот правнуку пою, жаль, что всего два раза в год ко мне с ним приезжают, - с тоской сказала она.
— Серёже явно нравится, глядите, как заслушался, - заметила Тося.
— Младенцам всё нравится, что с душой делается, - баба Нюра отдала Серёжу Тосе.
Тося взяла сына на руки, прижала к себе.
— Спасибо вам, баб Нюр. И за помощь, и за песню, и за доброту.
— Да ладно тебе, — отмахнулась соседка. – Ты лучше скажи: дров-то наколола? Получилось у тебя?
— Нет, с дровами я не сдюжила, - слегка усмехнулась Тося. – Дрова Савелий Макарыч наколоть помог, а я только поленницу сложила.
— Макарыч — мужик хороший, — кивнула баба Нюра. — Правильный. Если он обещал помочь — поможет. Ты не стесняйся, обращайся и ко мне, и к нему, если что.
— Обращусь, — улыбнулась Тося. — Вы тут все такие... душевные. Я и не знала, что так бывает. У нас в Подгорном люди немного другие.
— Ну, село то большое. Там же почти город, все друг от друга шарахаются, каждый сам за себя. А у нас, в глуши, по-другому. Тут без помощи соседей не выживешь. Потому и помогаем.
Тося кивнула, задумалась. Может, и правда, не зря её судьба сюда забросила? Может, здесь её место, здесь её люди, здесь её дом?
Вечером, уложив Серёжу, Тося снова достала тёткин дневник. Сегодня она решила читать его медленно, вдумчиво, как книгу, которую хочется растянуть подольше.
Она открыла страницу, где Глафира писала о первых месяцах после войны:
«Май 1945-го. Победа. Соседи радуются, плачут, обнимаются. А я стою у калитки и не знаю — радоваться мне или плакать. Семёна нет, но я надеюсь, что вернётся ещё. Говорят, такие случаи бывают — через годы возвращаются. Буду ждать. Буду верить. А без веры нельзя».
Дальше шли записи о работе, о хозяйстве, о жизни. Но через несколько страниц — снова о Семёне:
«Июнь 1950-го. Снился мне сегодня Семён. Гладил меня по голове, говорил: "Живи, Глаша, живи. Не убивайся. Я с тобой, всегда с тобой". Проснулась — а на душе легко. Будто и правда побывал он у меня, будто благословил»
Тося читала и чувствовала, как сжимается сердце. Вот она, любовь, которая сильнее смерти, сильнее времени, сильнее всего. Пронесла тётя Глаша эту любовь через всю жизнь, ни на кого не променяла, никого не пустила в своё сердце. И умерла с этой любовью.
Тося посмотрела на спящего Серёжу, на его безмятежное личико, на пухлые губки, сложенные бантиком, и поняла: её любовь здесь, в этом маленьком человечке. И это — навсегда.
Она закрыла дневник, погладила обложку.
— Спасибо вам, тётя Глаша, — прошептала она. — За всё спасибо. За то, что научили меня верить, надеяться, любить. Я сохраню вашу память. И Серёже передам.
