Проснулась Тося оттого, что в доме стало прохладно. Тося прислушалась и ей стало непривычно от тишины. Обычно тётя Глаша с утра до вечера была занята какими-то делами, шумела, гремела, а теперь – тишина.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/abBT3Yj3vm8Wel2w
Часы на стене показывали половину пятого вечера. За окном уже начало смеркаться, и зимние сумерки заползали в комнату синими тенями. Серёжа спал рядом, посапывая и смешно морща во сне носик кнопочкой.
Тося лежала, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить сына, и смотрела на него. Вот оно — единственное, ради чего стоит теперь жить. Этот маленький человечек, который ничего не понимает, не знает, какая потеря случилась в их семье, какой хороший человек ушёл из их жизни, даже не успев как следует понянчить его.
— Ничего, Серёжка, — прошептала Тося. — Мы справимся. Мы обязаны справиться.
Она осторожно встала, поправила одеяльце и вышла в кухню. Здесь всё напоминало о тётке: её фартук висел на гвоздике у печки, на полке стояла её любимая кружка с отбитой ручкой — Глафира всё собиралась её выбросить, но рука не поднималась, говорила: «Авось пригодится ещё», в углу стояли её разношенные валенки, которые она надевала, когда нужно было выйти по-быстрому во двор.
Тося подошла к печке, потрогала — чуть тёплая. Мать перед отъездом подбросила дровишек, но они уже прогорели. Тося открыла заслонку, пошевелила кочергой угли, подкинула пару поленьев. Этому её тётка научила: «Печь, Тоська, как живая душа. Её понимать надо. Когда подкинуть, когда прикрыть, когда открыть. Тогда и тепло долго держится, и дров меньше уходит».
Закончив с печью, Тося подошла к окну. За стеклом сгущались сумерки, и в их глубине угадывались очертания соседских домов, забора, сугробов. Где-то там, за околицей, на сельском кладбище, под промёрзшей землёй лежала теперь тётя Глаша. От этой мысли Тося поёжилась.
«Ох, тётя Глаша, родная моя… — Тося обняла себя двумя руками. — Кто бы мог подумать, что такая беда случится... Я совсем по-другому представляла себе дальнейшую жизнь, думала, мы вместе с вами Серёжку воспитывать станем. Думала, что вы расскажете ему всё, что сами знаете; что научите всему, что сами умеете…»
Серёжа заплакал в комнате. Тося вернулась к нему, взяла на руки, прижала к груди. Кормила и смотрела в окно на тёмное небо, где одна за другой зажигались звёзды.
— Где ты теперь, тётя Глаша? — прошептала она. — Может, ты сейчас на нас смотришь оттуда? Ты не волнуйся за нас. Я всё буду делать, как ты учила. И печь топить, и за хозяйством следить, и варенье твоё «фирменное» варить. А фиалку я к себе переставила, теперь она будет на моём окне стоять. Ты уж не серчай.
Серёжа наелся, немного пободрствовал на руках матери и снова заснул. Тося уложила его, укрыла потеплее и вернулась в кухню. Надо было что-то делать, чем-то занять руки и голову, чтобы не сойти с ума от горя и нахлынувшего одиночества.
«Как же тётя Глаша столько лет одна прожила? – не укладывалось в голове Тоси. – У меня Серёжка есть, и то очень тоскливо в доме».
Тося пересилила себя и вошла в комнату Глафиры, подошла к старому комоду, стоявшему в углу. Глафира никогда не разрешала в нём рыться, говорила: «Там моё, старушечье, тебе неинтересно».
Тося осторожно открыла верхний ящик. Там лежали аккуратно сложенные полотенца, скатерти, носовые платки — всё пахло свежестью, новизной. Тося провела рукой по стопкам, и снова слёзы навернулись на глаза.
«Берегла эти вещи тётя Глаша, не пользовалась. Так и не довелось ей ими попользоваться».
Второй ящик оказался забит разными нужными в хозяйстве мелочами: мотки ниток, иголки, пуговицы в спичечном коробке, кусочки мыла, свечи, несколько пар новых шерстяных носков, которые тётка, видно, связала про запас. А в самом углу лежала старая потрёпанная тетрадь в коричневой обложке.
Тося достала тетрадь, открыла. И обомлела.
Это был дневник. Дневник тёти Глаши.
Тося взяла тетрадь, вышла в кухню, присела за стол, зажгла лампу и начала читать. Почерк у тётки был мелкий, убористый.
Первая запись датировалась аж 1937 годом. «Сегодня мне исполнилось шестнадцать. Маменька испекла пирог с капустой. А я всё думаю о Ване. Пригласил он меня в клуб, сказал, что сам на гармони играть будет. Идти ли с ним?»
Тося перевернула несколько страниц. Записи были не частыми, иногда с большими перерывами. «Нехорошим Ванька парнем оказался, нечестным. То меня пригласил, то Наташку Самсонову. Правду люди о Ваньке говорили, а я почти поверила ему».
Тося вспомнила Валеру. «А я поверила, - подумала она. – Поверила не «почти», а целиком и полностью. Значит, тётя Глаша умнее была в 16 лет, чем я в 18».
Дальше шли записи о работе, о хозяйстве, о родителях. «Батюшка помер. Как же я теперь одна-то с маменькой? Хорошо, хоть корова есть, огород...» - запись датирована ноябрём 39-го.
«Маменька слегла. Всё на мне теперь. И днём работаю, и ночью не сплю – думы думаю. Устала. Но ничего, я сильная, сдюжу...»
«Похоронила маменьку. Одна я теперь на всём белом свете. Почти одна, братец только двоюродный остался. Тоскливо, хоть волком вой...» - апрель 40-го.
Тося читала и чувствовала, как сжимается сердце. Вот она, тёткина жизнь, на этих пожелтевших страницах. Одиночество, работа, заботы, снова одиночество. Ни одного упоминания о радости, о счастье, о мечтах — только короткие, скупые строчки о том, как день прошёл, что сделано, как устала.
А потом вдруг: «Семён Ларичев из соседней деревни приехал к нам на сенокос помогать. Увидела я его — и все, пропала. Высокий, светловолосый, глаза синие-синие, как васильки. И добрый такой, уважительный» - конец июля 40-го.
«Подошёл ко мне Семён, назвался по имени, хотя я и так знала, как его зовут. Земля у меня из-под ног ушла. Говорил со мной, будто я самая важная на свете, — читала Тося дальше. — В обед сел рядом, свою краюху хлеба со мной разделил. Расспрашивал про житьё-бытьё, про хозяйство. Пожалел, что круглая я сиротинушка. А когда уезжал, руку мне пожал и сказал: "Ты, Глафира, девка хорошая. Не забуду я тебя, и ты меня не забывай". Как же тут забыть, если он теперь и ночами снится?»
Далее было много записей о том, как исстрадавшаяся от одиночества душа Глафиры нашла, наконец, того человека, ради которого стоит жить.
Тося перевернула страницу и прочла запись, сделанную в мае 41-го:
«Приезжал Семён. Сватался. Я и обрадовалась, и испугалась. Батюшки нет, маменьки нет, благословения просить не у кого. Сама себе голова. Согласилась. Свадьбу решили играть после Покрова, как уберёмся. Ходила я эти дни сама не своя. Неужели и мне счастье привалило? Неужели не век одной куковать?»
Тося почувствовала, как защипало в носу. Она от всей души порадовалась, что тёткина любовь была сильная и чистая. А ещё… ещё взаимная.
Тося взяла себя в руки и продолжила читать дневник, догадываясь, что радостных записей в нём больше не будет.
Запись от конца июня 1941-го:
«Война. Семёна забрали первым же набором. Провожала его со слезами, а он меня успокаивал: "Вернусь, Глаша. Жди меня, и я вернусь. Мы ещё детей нарожаем, дом поставим новый, большой". Обещал письма писать. Буду ждать его. Буду молиться, буду верить, что вернётся живой».
Дальше шли записи военных лет, короткие, тревожные:
«Август 41-го. Писем от Семёна нет. Может, затерялось где письмецо? Может, далеко отправили? Работаю в поле за двоих. Дома тоже управляюсь. Устаю так, что руки вечером падают, шевельнуть ими не могу. Но ничего, я сильная. Семён вернётся, я ему хозяйство в полном порядке покажу».
«Сентябрь 41-го. Пришло письмо от Семёна! Живой, здоровый. Пишет, что скучает, что скоро увидимся. Пишет, что любит... Любит! Перечитала раз двадцать. Спрятала под подушку. Спать с этим письмом ложусь. Кажется даже, что Семён рядом».
«Октябрь 41-го. Второе письмо. Семён пишет, что стоят они под Москвой, готовятся к битве. Пишет, что битва будет тяжёлой. Страшно мне. Молюсь и денно, и нощно, чтобы обошлось. Чтобы Семён вернулся живым и здоровым».
«Февраль 42-го. Приходило от Семёна ещё три письма, и больше писем нет. В деревню уже три извещения пришло, бабы-вдовушки воют. Я не вою — я Семёну верю, ни разу в жизни он меня не обманул. Семён обещал вернуться, значит, вернётся».
«Март 42-го. Извещение. Пропал без вести мой Сёмушка. Но без вести – это же не погиб. Я буду верить до последнего, что он жив. Он останется для меня живым до тех пор, пока я не увижу его мёртвым».
«Ноябрь 42-го. Нет весточки от моего Семёна. Почти год, как нет. Если бы Семён был способен, он обязательно мне написал. Как жить теперь — не знаю. Зачем жить — тоже не знаю».
Тося вытерла слёзы рукавом. Дальше шли страницы, где Глафира пыталась смириться, пыталась жить дальше, работала, не жалея себя, помогала соседям, чем могла, а по ночам, видно, сидела и писала в эту тетрадь, чтобы не сойти с ума от горя и одиночества.
Запись от мая 1945-го:
«Победа. Люди радуются, пляшут, песни поют. А я стою посреди деревни и не знаю — радоваться мне или плакать. Теперь уже даже я не верю, что мой Семён вернётся, столько лет прошло… Нет моего Семёна. Нет и не будет. Но почему-то легче стало. Будто он там, на небе, тоже радуется. Будто он меня просит: "Живи, Глаша. Живи за нас двоих"».
Дальше записи стали реже, суше. Война кончилась, жизнь понемногу налаживалась, но для Глафиры она так и не стала прежней. Она работала, вела хозяйство, помогала нуждающимся в помощи старикам-односельчанам.
Далее записи прервались более, чем на десять лет.
«Ходил по дому, прибиралась, думала. Вспомнила вдруг Семёна — так отчётливо, будто вчера виделись. Лицо его помню, глаза синие, руки большие, тёплые. Пятнадцать лет почти прошло, как виделись мы с ним в последний раз, а забыть его не могу. Никто мне кроме него не нужен. Столько лет одна, а будто и не одна — он всегда со мной, в сердце моём. Настоящая любовь — она вот такая, как у меня к Семёну. На всю жизнь. Навсегда».
Следующие записи были о тяготах жизни, о беспросветной тоске, об одиночестве.
А потом вдруг: «Братец приезжал, с женой и дочкой. Тоська такая хорошая девчушка, волосики тёмные, глазки тёмные. Как увидела меня, сразу к рукам моим потянулась, заулыбалась. И так тепло на душе стало. Очень я жалею, что у меня самой нет ребёночка».
И самая последняя запись, сделанная в день, когда Тосю с Серёжей забрали из роддома: «Тоська с Серёжей останется жить у меня, не хочет мой братец в своём доме их видеть, стыдно ему, видите ли.
Серёжка такой славный, такой тёпленький комочек. Держу его на руках — и молодею вроде, и сердце оттаивает. Вот оно, счастье-то настоящее: не в богатстве — а в том, чтобы кому-то нужной быть. Спасибо тебе, Господи, что послал мне эту девочку и этого малыша под старость лет. Теперь и умирать не страшно».
Тося захлопнула тетрадь и зарыдала в голос, уже не сдерживаясь, не боясь разбудить Серёжу. Она рыдала от жалости к тётке, от благодарности к ней, от осознания того, как много значила для этой одинокой женщины её, Тосина, жизнь и появление маленького Серёжи.
«Теперь и умирать не страшно», — написала Глафира. Знала ли она, чувствовала ли, что дни её сочтены? Или просто написала так, от полноты чувств?
Тося проплакала долго, пока не выплакала все слёзы. Потом аккуратно закрыла тетрадь, провела рукой по его обложке. Этот дневник станет для неё самой дорогой памятью о тётке. Когда Серёжа подрастёт, она обязательно прочитает ему эти записи. Пусть знает, какой человек дал им кров и тепло в самое трудное время.
Успокоившись, Тося решила заняться хозяйством. Нельзя раскисать, нельзя предаваться горю — Серёжа требует заботы, скотина требует корма, в доме нужно прибраться, приготовить ужин. Жизнь продолжается, и она, Тося, должна эту жизнь нести дальше.
Она надела тулуп, вышла во двор. Холодный воздух обжёг лицо, но Тосе это даже понравилось — немного отрезвило, привело в чувство. Она задала корм курам, которые при её появлении встревоженно закудахтали, проверила, не замёрзла ли вода в поилках, наколола дров. Тяжёлый колун плохо слушался, руки быстро замёрзли, но Тося упрямо продолжала колоть, пока не наколола полную охапку.
— Ничего, тётя Глаша, — бормотала она сквозь зубы, размахивая колуном. — Я научусь. Я всё научусь делать, даже дрова колоть. Вы не думайте, что раз я в институте училась, то белоручка.
Когда она вернулась в избу с охапкой дров, щёки горели от мороза, а в груди появилась какая-то спокойная уверенность. Она справится. Да, будет трудно, будет страшно, будет одиноко. Но она справится. Ради Серёжи. Ради памяти тёти Глаши.
Серёжа снова заплакал в комнате. Тося отложила все дела и пошла к сыну. Кормила его и думала о том, что прочитала. Думала о тётке, о её Семёне, о той удивительной любви и верности, которую Глафира пронесла через всю жизнь.
«А я? — спросила себя Тося. — Я так смогу? Смогу ли я так любить, так верить, так ждать? И появится ли у меня тот, кого стоит ждать всю жизнь?»
Тося вспомнила Валеру. Нет, этот человек явно не заслуживает любви. Тося порылась в себе глубоко-глубоко и поняла, что от чувств к Валере почти ничего не осталось, пройдёт совсем немного времени – и они испарятся окончательно, словно их и не было никогда.
Тося посмотрела на Серёжу, на его смешной носик кнопочкой, на пухлые щёчки, на доверчиво приоткрытый во сне ротик. И вдруг поняла — есть. Есть у неё тот, кого она будет любить всегда, несмотря ни на что, несмотря на все трудности и потери. Этот маленький человечек — её главная любовь, её продолжение, её надежда.
— Справимся, Серёжка, — прошептала Тося, прижимая сына к груди. — Обязательно справимся. И я тебе расскажу про тётю Глашу. Про то, какая она была сильная, какая добрая, какая любящая. И про Семёна её расскажу. Чтобы ты знал — настоящая любовь бывает. Она есть. Она живёт в людях, даже когда самих людей уже нет. Она передаётся дальше — детям, внукам, правнукам. И мы с тобой эту любовь сбережём. Обязательно сбережём в нашей памяти.
За окном было темно-темно, на небе зажглись звёзды. Тося смотрела на них и думала: может, одна из этих звёзд — тётя Глаша? Может, она сейчас смотрит на них с Серёжей и радуется, что внучатый племянник растёт, что Тося нашла в себе силы жить дальше, что дневник её прочитан и понят?
А может, и нет никакой звезды. Может, тётя Глаша просто осталась в этой тетради, в этих пожелтевших страницах, в этих неровных строчках, которые Тося будет перечитывать ещё не раз. И в фиалке на окне, которую она теперь будет поливать и беречь. И в «фирменном» варенье, которое она обязательно научится варить точно так же, как варила тётка.
— Спи, тётя Глаша, — прошептала Тося, глядя в тёмное небо. — Спи спокойно. Ты своё отжила, отлюбила, отстрадала. А мы с Серёжкой дальше пойдём. И твою любовь с собой понесём. Она нам очень пригодится. Очень.
Тося уложила Серёжу, подошла к печке, подкинула ещё дровишек, прикрыла заслонку. В доме становилось тепло и уютно. Зимние сумерки за окном уже не казались такими пугающими и холодными. В них было что-то родное, знакомое — то, что тётя Глаша называла «деревенским покоем».
Тося взяла со стола тетрадь, бережно положила её обратно в комод, в ящик, где нашла. Пусть лежит там, на своём месте. Она ещё не раз к ней вернётся, будет перечитывать, будет узнавать тётку заново, будет учиться у неё этой удивительной силе, любви и верности.
Поужинав, Тося снова вышла на крыльцо. Звёзды на небе сияли ярко, мороз крепчал. Где-то далеко, на другом конце деревни, залаяла собака, но тут же замолкла.
Тося подняла голову к небу.
— Тётя Глаша, — прошептала она. — Вы теперь там, на небесах. Вы всё видите. Присматривайте за нами, ладно? Нам без вас страшно. Но мы постараемся не подвести вас. Я обещаю.
Она постояла ещё немного, вдыхая морозный воздух, потом вернулась в дом, плотно закрыла за собой дверь и задвинула засов.
В избе было тепло, уютно, пахло жареным луком и печным дымом. Серёжа спал в своей кроватке. Фиалка тёти Глаши стояла на подоконнике, молчаливая и живая. Тося подошла, полила её из кружки и вдруг почувствовала, как устала за целый день.
Очередной день клонился к концу. Завтра вставать рано — печь топить, Серёжу кормить, по хозяйству управляться. Помочь теперь Тосе некому, но жизнь продолжается. И в этой жизни теперь будет не только Тося и Серёжа, но и тётя Глаша — со своим дневником, со своей любовью, со своей простой, но такой огромной душой.
Тося легла на свою кровать, закрыла глаза. И впервые за последние дни заснула спокойно, без тяжёлых мыслей и тревог. Потому что знала теперь — она не одна. С ней тётя Глаша. С ней её любовь, которая оказалась сильнее времени и смерти.
К сыну она вставала несколько раз за ночь. Окончательно поднялась она в шесть утра, пошла в сарай, чтобы покормить живность. Вернувшись в избу, услышала плач Серёжи. Тося покормила сына, перепеленала его и, оставив в кроватке, принялась за другие дела: затопила печь, согрела воду, умылась, причесалась.
За завтраком Тося села за стол с тёткиным дневником. Она решила прочитать его от начала до конца, медленно, вдумчиво. Это был её способ попрощаться, узнать ту Глафиру, которую она не знала при жизни — молодую, полную любви и надежд, а потом уставшую, одинокую, но не озлобившуюся.
Она читала и плакала, и снова читала. А когда скупое февральское солнце поднялось выше и в окна заглянули первые лучи, Тося закрыла тетрадь и твёрдо сказала вслух:
— Ну что, тётя Глаша, начнём новый день? Я готова.
День действительно начался. Пришла баба Нюра — узнать, не надо ли чего. Принесла парного молока и пирожков с картошкой.
— Держи, Тоська. Поешь. Кормящей матери хорошо питаться надо, — сказала она, оглядывая избу хозяйским глазом. — Вижу, дров наколола, печку истопила. Молодец. Глашка бы тобой гордилась.
— Спасибо, баб Нюр, — Тося взяла гостинцы. — Садитесь за стол. Я как раз чай собралась пить.
— Ну, посижу чуток. Я же тоже всё одна да одна, с кем словом перемолвиться? — соседка разделась, прошла к столу.
Они пили чай с пирожками, и Тося слушала рассказы бабы Нюры о её молодости. Рассказывала старушка с юмором, Тося даже позволила себе один раз посмеяться.
Когда баба Нюра ушла, Тося снова взялась за хозяйство. Она перебрала тёткины запасы в погребе, пересчитала банки с соленьями и вареньем, прикинула, на сколько их хватит. Решила, что до нового урожая хватит вполне.
«Весной надо будет огород вскопать, — думала Тося. — Посажу картошку, морковку, свёклу, лук, чеснок. И огурцы с помидорами – всё то, что тётя Глаша сажала. Пусть тётя Глаша видит, что её огород, в который она столько сил вкладывала, не пустует. Пусть видит, что я продолжаю её дело».
Тося ходила по избе и планировала, планировала, планировала. Потому что только планы на будущее спасали от тоски, от пустоты, от невыносимого чувства потери.
К вечеру Тося устала так, что еле держалась на ногах. Но это была хорошая усталость — усталость от дел, а не от слёз и переживаний.
Она покормила Серёжу, уложила его спать, сама легла и долго смотрела в потолок, слушая тишину.
— Тётя Глаша, — прошептала она в темноту. — Спасибо вам за всё. За этот дом, за тепло, за заботу, за любовь. Простите, что не уберегла. Но я буду жить так, чтобы вы мной гордились. Обещаю.
За окном начала лаять Белка.
«Больше не воет, просто лает» - подумала Тося, повернулась на другой бок и закрыла глаза.
Завтра будет новый день. И она встретит его достойно.
Так, как учила её тётя Глаша.
