Часть 11. Глава 41
На следующее утро весть о «воскресшем старшем сержанте» разнеслась далеко за пределы прифронтового госпиталя. Она перелетала из палаты в палату вместе с приглушёнными разговорами медсестер, обсуждалась в очереди в столовой и обрастала такими фантастическими подробностями, что даже видавшие виды медики только головами качали.
Дошла эта удивительная новость и до ушей следователя Багрицкого, для которого, как он совершенно искренне считал, буква закона значила куда больше, чем отдельно взятая человеческая жизнь, и который в любом происшествии привык видеть прежде всего чью-то злую волю или преступную халатность.
Узнав о вопиющем, как он сразу для себя определил, случае грубейшей врачебной халатности, повлекшей тяжкие последствия (фактическое оставление живого бойца умирать в морге среди покойников), Клим Андреевич мгновенно побагровел от праведного гнева. Это же надо было такое допустить! Живого человека, старшего сержанта едва не похоронили заживо! Кто допустил эту чудовищную ошибку? Кто осматривал раненого? Кто из медиков проявил преступную небрежность и отдал приказ отправить еще теплое тело в морг без надлежащей, тщательнейшей проверки жизненных показателей?
Он примчался в хирургический корпус, грозно хлопая всеми дверями, которые встречались на его пути, и первым делом, на ходу сбивая бейсболку на затылок, потребовал немедленно сказать ему, кто оперировал доставленного из морга бойца. Дежурная сестра Зиночка, немного оробев под тяжелым, колючим взглядом следователя по особо важным делам, которым он расстреливал всех из-под густых бровей, не решилась задавать лишних вопросов и молча проводила его по длинному коридору в ординаторскую.
В это время там был один Лавр Анатольевич Бушмарин. Он пребывал в благостном расположении духа, поскольку ночью наконец сумел хорошенько выспаться, а теперь неторопливо допивал свой кофе и просматривал свежие медкарты, изредка поглядывая в окно на серое, неприветливое небо.
Багрицкий влетел в комнату без стука, остановился напротив военврача и уставился на него испепеляющим взглядом.
– Вы Бушмарин? – произнёс он строгим голосом, даже не потрудившись представиться или поздороваться, чем сразу же нарушил целый свод неписаных правил приличия.
Лавр Анатольевич медленно, с поистине ледяным достоинством, отставил в сторону фаянсовую кружку и поднял на вошедшего спокойный, чуть насмешливый взгляд человека, который повидал на своем веку и не таких ретивых служак.
– Допустим, это я. А вы, собственно, кто будете, господин хороший, и с какой стати позволяете себе подобный тон в казённом медицинском учреждении, где, между прочим, людям и без вашего крика тошно?
Багрицкий на секунду опешил, не ожидав подобного ответа. Затем назвался высокопоставленным сотрудником Следственного комитета, чтобы от одного упоминания этой организации у хирурга наступило «просветление в уму», как его про себя называл Клим Андреевич. Сверля Бушмарина взглядом, полным решимости докопаться до истины, он заявил:
– Я прибыл сюда разобраться с фактом преступной халатности, имевшей место в вашем госпитале! Живой военнослужащий провёл целую ночь в морге среди трупов! Мне доложили, что именно вы вчера его оперировали. Я желаю немедленно разобраться в произошедшем с тем, чтобы выяснить степень виновности каждого, кто принимал решения. И уж поверьте, ни один не уйдет от справедливого возмездия!
Бушмарин даже бровью не повёл на эту бурную тираду. Он окинул раскрасневшегося, кипящего негодованием следователя долгим, изучающим взглядом, отметив про себя и его профессиональный пыл, и неумение держать себя в руках, и редкую для человека в таком звании, – подполковник всё-таки, – бестактность.
Потом Гусар аккуратно промокнул губы белоснежной салфеткой, расправил привычным жестом усы, неспешно встал из-за стола и, заложив руки за спину, сделал один единственный, но увесистый шаг навстречу Багрицкому. Его движение было обманчиво плавным, почти ленивым, но в нём чувствовалась такая скрытая, непоколебимая мощь, что Клим Андреевич невольно напрягся и чуть сместил центр тяжести, словно готовясь к обороне.
– Ваше превосходительство, господин подполковник, – начал Гусар ледяным тоном, в котором показная вежливость причудливо смешивалась с едва сдерживаемым, почти физически ощутимым презрением. – Во-первых, извольте представиться как положено по уставу, а не врываться в чужой кабинет, будто в расположение собственного полка, где при вашем появлении все должны трепетать, вытягиваясь во фрунт. Во-вторых, потрудитесь объяснить, на каком таком основании вы, с порога, предъявляете претензии лично мне, словно я уже в чём-то провинился перед вами и перед законом?
Багрицкого от такого подчеркнутого, почти издевательского спокойствия перекосило ещё больше. Краска гнева залила его щеки, и он уже открыл рот для новой, ещё более грозной тирады, но под пристальным взглядом Бушмарина слова застряли у него в горле. Он постарался сдержать свой гнев.
– Как это на каком основании? На том самом, что я представляю правоохранительную структуру, задача которой – следить за соблюдением законодательства в воинских частях. Вы тут хирург или где? Вы отвечаете за своих пациентов! А у вас живой человек в морге чуть не замёрз! Это преступная халатность, Бушмарин! Я буду добиваться, чтобы виновные понесли суровое наказание! Вплоть до выдворения из рядов нашей армии! С позором!
Тут уж Лавр Анатольевич не выдержал. Глаза его сузились, став похожими на две щёлочки, в которых не отражалось ни капли гуманности к разбушевавшемуся следователю. Он сделал ещё полшага вперёд, и теперь между ним и раскрасневшимся Багрицким оставалось не больше полуметра – расстояние, на котором обычно разговаривают либо враги перед дуэлью, либо закадычные друзья, но никак не представители двух ведомств с абсолютно разными задачами.
Гусар говорил тихо, вкрадчиво, почти ласково, но от этого голоса, сочившегося ледяным спокойствием, у следователя по спине пробежал неприятный холодок, какой бывает, когда стоишь на краю пропасти и смотришь вниз.
– Послушайте меня, Ваше превосходительство. Вы, вероятно, по врождённому скудоумию или отсутствию достаточной образованности, а скорее всего обоих этих факторов, не вполне отдаёте себе отчёт в том, что здесь происходит, – чеканил каждое слово Бушмарин, не повышая тона, но вкладывая в каждое слово такую силу, что Багрицкий невольно замер. – Это вам не полковая канцелярия, где можно неделю перекладывать бумажки и искать стрелочников. Здесь прифронтовой госпиталь. Сюда каждые сутки поступают десятки раненых различной степени тяжести и убитых. Вчера, например, прибыло четырнадцать человек. Десять раненых, четверо, к прискорбию, «груз 200». Санинструктор, который их привёз, был вымотан настолько, что ошибся. Он принял глубокую кому за смерть. В суматохе, когда в транспортном средстве по дороге сюда воины истекали кровью, когда каждая минута решала, кому жить, а кому умереть, у медперсонала просто не хватило сил и времени проверить каждого «двухсотого» с фонендоскопом. Вы это понимаете?..
– Послушайте вы, капитан!..
– Нет, позвольте уж мне закончить, – мягко перебил Бушмарин, и в его голосе послышались стальные нотки. – А утром следующего дня ко мне пришла перепуганная санитарка, которая выполняла в морге свою тяжелейшую работу, готовя тела к погребению. И она, в отличие от некоторых, проявила внимательность и человечность. Она обнаружила, что боец жив. И я, и доктор Светлова, и доктор Жигунов немедленно провели сложнейшую четырёхчасовую операцию и спасли ему жизнь. Сейчас старший сержант находится в реанимации, и его состояние, благодарение Богу, стабилизировалось. Мы его вылечим, чтобы затем отправить для дальнейшей реабилитации далеко в тыл.
Багрицкий открыл рот, чтобы возразить, но Бушмарин остановил его жестом настолько властным, что подполковник, к своему удивлению, подчинился. Взгляд Гусара стал тяжёлым, как орудийный снаряд 155 калибра, и в этом взгляде читалась такая усталость от человеческой глупости, что Багрицкому на мгновение стало не по себе.
– А теперь вы, господин сыскарь, врываетесь сюда и начинаете швырять мне в глаза обвинения, потрясая воздух и требуя крови. Вы кого собрались судить? Санинструктора, который под обстрелом тащил на себе раненых и случайно ошибся? Или, может быть, меня за то, что я, вместо того чтобы отдыхать после операции, пошёл в морг проверить информацию санитарки? А может быть, вам не понравилось качество нашей медицинской работы, виртуозно проведенной моими коллегами Жигуновым и Светловой? Вы предпочитали бы, чтобы раненый скончался на столе, и вы бы смогли нас обвинить, помимо прочего, еще и в убийстве?.. Я так понимаю, вы пришли сюда искать виновного, притом уже единолично вынесли ему…
– Так знайте: того парня в морге нашла я, – раздался от двери звонкий голос.
Все обернулись. В дверях стояла санитарка Аня. Бледная, но решительная, с глазами, горящими тем особенным огнём, который появляется у людей, когда они готовы биться за правду до конца. Её натруженные руки с красными и сморщенными из-за постоянного пребывания в холодной воде кистями были сложены на груди, а в осанке чувствовалась такая непоколебимость, что даже Бушмарин на мгновение залюбовался своей коллегой.
Аня, ни слова больше не говоря, сдвинулась в сторону: в ординаторскую вошёл ещё один участник вчерашних событий.
– Я военврач Светлова, врач-реаниматолог. И если вы ищете виноватого, товарищ следователь, то ищите его среди тех, кто создал такие условия, где у нас нет ни минуты на полноценный осмотр каждого тела, где мы работаем на износ, сутками не выходя из операционной, где из-за нехватки рук живых от мёртвых приходится отделять на глазок, по наитию, по опыту, который никогда не должен был понадобиться в таком качестве! А не среди людей, которые потом, рискуя своей репутацией, покоем и временем, идут в морг и спасают этого живого!
Багрицкий переводил взгляд с Бушмарина на Светлову, Аню и обратно. Краска стыда и злости заливала его уши, сделав их пунцовыми, и теперь уже не только уши, но и щёки, и даже шея под воротником горели огнём. Он чувствовал себя мальчишкой, которого отчитали при старших за какую-то глупую шалость, и это ощущение было тем более унизительным, что где-то в глубине души он уже понимал: эти люди правы. Но сдаваться просто Багрицкий он не привык.
– Это всё пустая патетика, – сказал он, пытаясь вернуть себе самообладание и придать голосу хотя бы видимость официальной твёрдости. – Порядок есть порядок. Должна быть проведена служебная проверка. Я должен опросить персонал, выяснить, кто именно отправил его в морг, не проверив...
Бушмарин вздохнул, словно имел дело с несмышлёным ребёнком, который никак не может усвоить элементарную истину.
– Ваше превосходительство, вы меня утомили. Идите и опрашивайте кого хотите. Только не здесь и не сейчас. Здесь люди работают, между прочим, а не в бирюльки играют. А виноватых, если вам так угодно, ищите на передовой, у тех, кто кидает мины и снаряды в наши окопы, кто превращает живых людей в груз 200 и 300 на поле боя. А мы здесь, знаете ли, жизнями занимаемся. Пациентами, которым нужна медицинская помощь, а не ваши бесполезные протоколы.
– Я не позволю так с собой разговаривать! – взвился Багрицкий, и от этого его голос сорвался на фальцет, что сделало его ещё более жалким в собственных глазах. – Я официальное лицо! Я...
Договорить он не успел. Лавр Анатольевич, который уже потерял к нему всякий интерес и повернулся было к столу, чтобы взять папку с историями болезней, вдруг резко развернулся обратно. Движение было настолько быстрым и неожиданным, что Багрицкий отшатнулся. В одно мгновение Гусар оказался прямо перед ним. Навис, словно скала, схватил следователя за грудки и приподнял над полом. Лицо Бушмарина приблизилось вплотную, так что его роскошные, холёные усы почти коснулись кончика носа побледневшего следователя.
– Слушай меня внимательно, холоп лободырный, – прошипел Гусар, отбросив прежнюю вежливость. Голос звучал тихо, но от него у Клима Андреевича кровь стыла в жилах. – Если ты, бредкий мордофиля, насупоня скапыжная, шафрик с погонами, еще хоть раз позволишь себе подобные выражения и подобный тон в адрес меня, штабс-капитана Бушмарина или кого-либо из сотрудников этого госпиталя, я сделаю так, что ты навсегда позабудешь о своём интересе к прекрасному полу. И поверь мне, инструментов для этого у меня найдётся предостаточно. Самых разных. От хирургических до... подручных. Сделаю так, что бубенцами на морозе тебе звенеть больше не придётся. Никогда. Ты даже ничего не заметишь, как это случится. Просто внизу однажды станет... подозрительно легко и пусто. Ты меня понимаешь?!
Багрицкий побелел так, что его лицо сравнялось цветом с халатом стоящей рядом доктора Светловой. Глаза его расширились, дыхание перехватило. Он судорожно сглотнул, чувствуя, как стальные пальцы сжимают его одежду. Понял вдруг с кристальной ясностью: этот человек не шутит и вполне способен на такое, о чём говорит. И сделает это без тени сомнения.
Бушмарин ещё секунду смотрел в его расширенные зрачки, затем медленно, с видимым презрением, разжал пальцы, отпуская, и даже аккуратно пригладил помявшуюся ткань.
– А теперь, будьте так любезны, Ваше превосходительство, – сказал он уже прежним, ледяным тоном, – извольте удалиться. Здесь вам не канцелярия Следственного комитета, здесь люди работают. Если вам потребуются показания, я, так и быть, уделю вам время после обеда. Всенепременно.
Багрицкий, не говоря ни слова, развернулся и, задев плечом косяк, вылетел в коридор. Эльвира, которая всё это время стояла, затаив дыхание, проводила его взглядом, затем перевела глаза на Бушмарина. Тот стоял у стола, уже спокойный, как удав, и поправлял белый халат.
– Лавр Анатольевич... – выдохнула она. – Вы... вы это серьёзно? Про… бубенцы?
Гусар поднял на неё удивлённые, невинные глаза и чуть заметно улыбнулся в усы.
– Что вы, Эльвира Николаевна, помилуйте. Чистая импровизация. Литературный приём, так сказать. Но, согласитесь, подействовало безотказно. Надеюсь, теперь этот ретивый пока ещё не мерин будет несколько более... разборчив в выражениях, когда имеет дело с людьми, которые, в отличие от него, действительно знают цену жизни и смерти. А теперь прошу меня извинить, мне нужно в реанимацию. К нашему воскресшему старшему сержанту.