Часть 11. Глава 40
– Лавр Анатольевич, вы в своём уме? – с порога воскликнула Эльвира Николаевна, и в её голосе звучала такая смесь ужаса и неверия, что она даже забыла о привычном медицинском этикете и вместе с ней об армейской субординации. – Какая реанимация, прости, Господи, в морге? Там же...
– Соблаговолите взглянуть на этот экземпляр, сударыня, прошу вас, – предельно вежливо, но с металлическими нотками перебил её военврач Бушмарин, указывая подбородком на стол. – Двухсотый, как изволите видеть, оказался трёхсотым. Молодой человек жив. Пульс нитевидный, дыхание поверхностное, кома второй степени.
Военврач Светлова, мгновенно забыв о протоколах, подлетела к столу. Профессиональным, почти автоматическим жестом откинула край простыни дальше (в ожидании коллег Гусар вернул и ткань обратно, натянув её до подбородка раненого), прижалась пальцами к холодной коже, нащупывая сонную артерию, затем, сорвав с шеи фонендоскоп, прильнула им к груди парня.
– Мать честная! – выдохнула она, и это восклицание прозвучало куда экспрессивнее любого медицинского термина. – И правда жив! Давление, полагаю, критически низкое, тоны глухие, едва прослушиваются...
– Коллега Жигунов, чего изволили замереть? Окажите содействие, будьте любезны! – обратился Бушмарин к Денису, который застыл с изумлённым лицом.
Вчетвером, при помощи санитаров, которых при невероятном известии ветром сдуло с поста, они предельно осторожно, словно величайшую драгоценность, переложили израненное, обескровленное тело на жёсткие носилки. Лис даже не пошевелился, ни один мускул не дрогнул на его заострившемся лице. Он был в глубокой отключке, на грани между жизнью и небытием.
Процессия двинулась обратно в хирургический корпус. Теперь они не бежали, а шли быстрым, но максимально плавным, щадящим шагом, стараясь не допустить ни малейшей тряски. Аня, пришедшая в себя от потрясения, семенила впереди, распахивая перед носилками все двери.
По дороге выяснились невероятные подробности. Боец поступил ещё вчера, ближе к вечеру. Санинструктор из эвакуационного взвода, привезший сразу с десяток раненых и четверых «двухсотых», сгружая тела, ткнул пальцем в Лиса парня и бросил: «Этот – готов. Прямое попадание в окоп, мина. Тут без вариантов, “груз 200”». В суматохе, когда живые раненые кричали от боли и истекали кровью, на старшего сержанта просто махнули рукой. Никто из врачей его не осматривал, – доверились слову коллеги, – и сразу, следуя жестокой инструкции военного времени, отправили в морг. Так боец и пролежал там всю ночь и полдня, пока Аня не пришла выполнять свою скорбную миссию.
В операционной уже кипела работа. Старшая медсестра Петракова, получив чёткие указания от доктора Светловой, готовила системы для внутривенных вливаний, подогретый раствор, хирургический инструментарий. Бушмарин, на ходу скинув халат и натягивая стерильный одноразовый, уже мыл руки. Жигунов последовал за ним.
– Лавр Анатольевич, вы только представьте, сколько он там пролежал? – негромко спросил Гардемарин, тщательно намыливая пальцы. – Часов двенадцать, я полагаю, никак не меньше. На таком-то холоде. Даже если нам удастся вывести его из шока, отогреть, есть высокий риск гангрены конечностей. Отморожение плюс минно-взрывные ранения... комбинация смертельная.
– Коллега, давайте без пессимизма, – коротко бросил Гусар, ополаскивая руки. – Будем делать всё, что в наших силах, и даже больше. Сейчас наша главная задача – поддержать сердечную и дыхательную деятельность и вывести его из шока. Потом и осколками займёмся. Всему своё время.
Когда они, уже в стерильных перчатках, вошли в операционную, Эльвира Николаевна колдовала над парнем. Ему внутривенно вводили подогретую плазму и прессорные амины, чтобы поднять давление с нуля. На кардиомониторе пульс отображался едва заметной пунктирной линией – 35 ударов в минуту, что было почти несовместимо с жизнью.
– Жить будет, мне кажется, – заметила Эльвира, хотя в её усталых глазах всё ещё читалось сомнение. – С таким-то упрямством только жить! Вы только подумайте, Лавр Анатольевич! Он же за жизнь зацепился там, в морге! Лежал себе, лежал среди покойников и думает: «А нет, фиг вам, я ещё повоюю!»
– Эльвира Николаевна, голубушка, прошу вас, давайте без паясничанья, – мягко осадил её Бушмарин, становясь к операционному столу. – Это неуместно. Давайте-ка лучше вводный наркоз. Будем интубировать. Сердечная деятельность почти на нуле, сам едва дышит, необходима искусственная вентиляция лёгких.
Светлова, хмыкнув, – будучи женщиной гордой, она не любила подобных выражений в свой адрес, – кивнула, сразу став серьёзной, и начала вводить препараты. Через минуту Бушмарин, ловко и уверенно действуя ларингоскопом, ввёл эндотрахеальную трубку в горло пациента. Подключили аппарат, мехи зашипели и начали с силой раздувать лёгкие, наполняя их обогащённым кислородом воздухом.
– Так-с, теперь можно заняться и непосредственно бренным телом, – Гусар бегло, но внимательно взглянул на Жигунова. – Обратите внимание, коллега, ранения классические минно-взрывные. Множественные осколочные. Видите, здесь, на грудной клетке, здесь на животе, на руке. Нам необходимо провести ревизию каждой раны. Ищем крупные осколки, ушиваем повреждённые сосуды. Эльвира Николаевна, давление как?
– Сорок на двадцать, – мрачно ответила та, не отрывая взгляда от монитора. – Еле держится. Но капельницы делают своё дело, потихоньку растёт.
– Начинаем, – скомандовал Бушмарин, и его голос обрёл ту стальную уверенность, которая вселяла спокойствие в бригаду медиков. – Скальпель.
***
Операция длилась четыре с половиной часа. Это была ювелирная, филигранная работа. Бушмарин, как ведущий хирург, взял на себя самые сложные участки – грудь и живот. Жигунов работал с конечностями.
Гусар действовал с яростным, холодным спокойствием. Его пальцы, которые всего пару часов назад бережно поправляли усы, сейчас творили чудеса, достойные пера классика. Он расширял рваные раны, находил в глубине тканей куски искореженного металла, извлекал их щипцами и бросал в металлический лоток. Звон падающих осколков звучал в тишине операционной, как погребальная музыка, которую они с каждой минутой отодвигали всё дальше и дальше.
– Осколок прошёл по касательной ребра, – комментировал он вслух. – Слава Богу, не задел плевру... В брюшной полости... так... А вот это уже гораздо серьёзнее. Господин капитан, взгляните-ка, у него же селезёнка повреждена!
Жигунов отвлёкся от раны на руке, над которой колдовал. В глубине раны в левом подреберье виднелся рваный разрыв капсулы селезёнки, из которого сочилась тёмная, венозная кровь.
– Спленэктомия, полагаете? – коротко спросил он.
– А что ещё прикажете делать? – Бушмарин уже пережимал сосуды. – Такую размозжённую, увы, не сохранить. Подайте-ка салфетку. Работаем дальше.
Удаление селезёнки прошло быстро, чисто и филигранно. Бушмарин перевязал сосуды, обработал ложе антисептиком. Тем временем давление у Лиса, благодаря неустанным усилиям Эльвиры Николаевны, поднялось до стабильных девяноста.
– Молодец, старший сержант, держитесь, – пробормотал Гусар, накладывая швы на брюшную полость. – Теперь с вами всё будет в полном порядке. Селезёнка, знаете ли, орган не самый критичный, без неё жить можно вполне комфортно.
Дальше пошли ранения поменьше, но их было множество. Осколки извлекли из предплечья, из бедра, из мышц спины. Жигунов виртуозно сшил пару повреждённых мышц на руке, чтобы парень потом мог полноценно владеть конечностью. Галина Николаевна, которая наконец пришла в себя от удивления, – прежде участвовать в воскрешении покойников ей не доводилось, – и ассистировала, подавая инструменты, глядела на хирургов с немым благоговением. Она видела, как из обречённого, ледяного «мертвеца» прямо на глазах возвращают живого человека.
Когда наложили последний шов, обработали последнюю рану и закрыли её марлевыми повязками, Бушмарин выпрямился. Спина затекла, были готовы задрожать от колоссального напряжения. Он отступил на шаг от стола и посмотрел на Лиса. Тот по-прежнему был без сознания, подключённый к аппарату ИВЛ, обмотанный бинтами, похожий на мумию. Но на мониторе ровно, с частотой 80 ударов в минуту, билось сердце. Аппарат дышал за него с частотой 14 вдохов в минуту. Давление уверенно держалось на отметке 100 на 60.
– Ну, вот и всё, – глухо сказал Лавр Анатольевич, снимая перчатки. – Живите, старший сержант. Вы это, безусловно, заслужили.
Доктор Светлова, устало вытирая пот со лба тыльной стороной ладони, покачала головой:
– Товарищи офицеры, вы даже, наверное, не представляете, что сейчас сделали. Вы его, по сути, второй раз на свет родили. Если бы не ваша мгновенная реакция, Лавр Анатольевич не ваш... упрямый характер, лежать бы парню в сырой земле.
– Бросьте, Эльвира Николаевна, – устало отмахнулся Бушмарин. – Аня его нашла. Аня – истинный герой дня. Если бы не её зоркие глаза... – он повернулся к санитарке, которая стояла у стены, вытирая мокрые от слёз щёки. – Голубушка, вы молодец. Премного вам благодарен.
Санитарка только всхлипнула и часто закивала. Говорить она не могла – от переизбытка чувств её снова начала бить мелкая дрожь, но теперь это было не от благоговейного ужаса, а от радостного облегчения.
Санитары осторожно переложили бойца на каталку, чтобы везти в реанимационный блок, где за ним теперь предстояло ухаживать медсёстрам. Бушмарин пошёл было следом, но на пороге операционной остановился. Он посмотрел на свои руки – тонкие, длинные пальцы, которые только что держали в руках чужую жизнь, вырывая её из самых лап смерти. Потом его взгляд упал на небольшое зеркальце, висящее на стене для порядка. Оттуда на него глядел усталый, осунувшийся человек с лихими, но чуть растрепавшимися за время операции усами.
Лавр Анатольевич подошёл к зеркальцу, достал из кармана халата маленькую расчёску и принялся старательно, с нежной любовью, приглаживать предмет своей гордости, придавая ему нужный, победный изгиб. Война войной, а порядок, как известно, должен быть во всём. Особенно в усах.
– Ничего, – сказал он своему отражению. – Поживём ещё.
В коридоре послышались оживлённые голоса: весть о том, что в морге ожил мертвый и сам Гусар его спас, уже облетела весь госпиталь. Люди шептались, крестились, изумлённо качали головами. А Бушмарин, поправив усы и накинув белый халат, вышел из операционной. Ему предстояло написать историю болезни, дать подробные распоряжения по послеоперационному уходу и, наконец-то, выпить тот самый остывший чай, который так и стоял нетронутым в ординаторской.
Он даже не догадывался, какой неприятный сюрприз преподнесет ему следующий день. И сделает это в лице следователя Багрицкого.