Жизнь прожить — не поле перейти. Всякое было. И плохое, и хорошее. Бывало, что и ссорились они со Степаном, но мирились быстро. Степан, хоть и себе на уме, гордый да важный, но отходчивый. И Зину любил. Помогал ей во всём, никакой работы не гнушался и к советам её прислушивался.
Вскоре после того, как жить вместе они стали, развелась Зина с Лёшкой, а там и забеременела. Вот тебе и пустая! Вот тебе и порожняя. Видать, не в ней проблема-то была.
Начало тут
Пока расписываться собирались, разругались в пух и прах. Укорил Степа Зину в том, что вот, кабы не скакала ты по замужам, уже давно бы дети у нас с тобой по дому бегали, да жили бы мы с тобой по другому, без прошлого твоего. Как вспомню, что замужем была за другим, аж тошно делается. Зачем замуж пошла? Подождать меня боялась?
Зина за словом в карман не полезла. Сказала Степану – а ты бы кулаками меньше махал на всех подряд, может и дождалась бы. Почем мне знать, когда ты вернешься? Тебя может в тюрьму бы посадили, а я сиди у окошечка, да выжидай тебя? Сам же мне написал, чтобы не ждала я тебя. Сам же сказал, что не нужна я тебе. И нынче я тебе не навяливалась. Сам пришёл, так в чем же меня упрекаешь? Тошно тебе, так уходи, зачем маяться тогда?
Степан разозлился, не сдержался, ударил Зину. Пощечину ей дал. А она молча собралась, и к родителям ушла.
Тут уж родители не шибко поддержали дочку, но не выгнали. Ворчали, мол, милые бранятся, только тешатся. Дескать, сколь ты еще по мужикам бегать будешь, Зинка? От одного ушла, с другим сошлась. Кто тебя гнал? Кто заставлял? Что теперь делать станешь? Теперь не только о себе думать надо, а и том, кто в пузе у тебя сидит. Что люди скажут? Мало тебе пересудов было, так погоди, добавят люди.
Зина губы упрямо сжала, и сказала, что проживет. Мол, другие и похуже живут, да ничего. А люди что? Поговорят, да забудут.
Степан все ходил, прощения просил у Зины. Даже на коленях стоял перед ней. Все клялся, божился, что никогда в жизни больше и не упрекнет ее ни в чем, и пальцем не тронет. Только даже не слушала его Зина. Проходила она уже это все. Сколь раз Лешка и клялся, и божился, а толку?
Даже мать Степкина к ней приходила. Говорила о том, что у всех всячина бывает. А мужик- на то он и мужик, чтобы хозяином в доме быть. Раз досталось бабе от мужика, значит не просто так, за дело. Мол, доля у нас, бабонек, такая, битыми ходить.
Не грубила ей Зина, не перечила. Сказала только, что коли доля такая у баб замужних, тогда не нужен ей этот замуж сто лет. Про своих родителей сказала, что сроду не видела того, чтобы тятька на мать руку поднял. Ругаются, кричат, а чтобы драться, не бывало такого.
Алёнка родилась, так Степан не ходил- летал, словно на крыльях. Опять пороги родительского дома обивал, все упрашивал Зину, чтобы вернулась. Дочку на себя записал, а потом уж и Зина сменила гнев на милость. Устала женщина от косых взглядов, от пересудов, да от того, что сторонятся ее бабы, будто прокаженная она. Сказала только Степану, что если еще раз упрекнет её в чем, или того хуже, поднимет он руку на нее, ни за что не простит она больше.
– Уеду, куда глаза глядят, и не найдешь ты меня, Степан. Ни меня, ни дочку. Большая страна-то.
Степан тогда заикнулся, мол, давай распишемся, Зина, чтобы все по людски было, да отказалась она. Дескать, погляжу пока, как вести себя будешь. А то может что толку расписываться, коли разводиться придется?
Так и жили. Нет, не трогал ее больше Степан. Бывало, рассердится на нее, разругаются, друг на друга волком глядят. Степан из избы выйдет, да пойдет что-то делать. Летом в огороде да сарае, зимой снег с места на место перекидывает. А уж как пар выпустит, так спокойный в дом идет. За это время уже и Зина поостынет, да помирятся тихонько. А уж потом и вовсе ругаться перестали. Видит Степан, что дело к ругани идет, так сразу и уходит из дома, чтобы глотку почем зря не напрягать.
Аленке 2 года было, когда вторая дочка, Ира, родилась. А ещё через 3 года сынок долгожданный появился, Андрейка.
Зинаида, словно оттаяв от своих воспоминаний, улыбнулась, а потом снова нахмурилась.
«Вот ведь деточки! Рожаешь их, холишь, лелеешь. Пока маленькие да хорошенькие, все от мамки не отлипают. Только и слышно: мамка то, мамка сё. А как подрастут, так и не нужна им мамка.»
В памяти всплыла картинка: Андрюшка, маленький парнишка лет пяти, с пунцовыми от жары щёчками, грязный весь, чумазый. Бежит к ней. За ним пыль клубком, а ему хоть бы что! Так быстро несется, что того и гляди, упадет и расшибется весь. Бежит, а сам орет во все горло, ее, Зину, зовет. Мол, мамка! Мамка!
Зина в спешке бросает недополонную грядку, вытирает пот со лба, смахивает налипшую прядь волос, и спохватившись, несется к сыну. Торопится Зина, бежит, а у самой вся жизнь перед глазами промелькнула – такие страшные картины в голове своей она нарисовала, что того и гляди, свалится без чувств.
Бежит к ней Андрейка, а в руках цветочки. Кое‑как сорванные, на коротеньких стебельках. Едва в ладошку детскую помещаются. Пожухли уже от жары, лепестки осыпаются, но горят глазенки детские.
–Это тебе, мамка! Сам выбирал, самые красивые!
Прижался он к мамке своей всем тельцем, а сердечко громко стучит, аж выпрыгивает. Зина его целует, да к себе покрепче прижимает. Хвалит его, какой он у нее молодец, да за букет благодарит, мол, очень красивые, Андрейка! Никогда таких не видела.
И ведь правда – самые красивые те цветы были. От души, от самого детского сердечка. С любовью собранные, да ей, мамке, принесенные. Много потом у Зины цветов в ее жизни было, но ни в одном букете не было столько солнца, столько искренности, нежности и любви, сколько в тех первых, нескладных, чуть помятых цветочках.
– Где же тот мальчик, что цветы ей носил? Где его глаза, полные тепла? Где его руки, которые так крепко обнимали? Что с ним стало? Где упустили мы со Степаном сына? Что сделали не так? Может, слишком баловали? Да не сказать, чтобы до баловства им было. Жили скромно, как все. Может, наоборот, много строгости было? Шибко-то не наказывали, но и капризам не потакали. Учили труду, уважению, вежливости. Может оттого, что самый младшенький, больше любви да внимания ему доставалось? Так и девки в любви жили, а что-то не испортились, людьми выросли, а не собаками цепными.
Сама себе мысленно задавала она эти вопросы, гладя на остывший чай в кружках, и не находила ответов. Потом вздохнула, поднялась, машинально убрала бокалы в раковину, и вытерла стол.
Воспоминания копошились в голове. Одна картинка сменяла другую. Вот они в деревушке небольшой живут, детей растят, воспитывают. Маленькие ребятишки, много с ними и забот, и хлопот. Девчата молодцы, во всем помогают, с Андрейкой наперебой нянчутся. Тетешкают его, не оставляют без пригляда, и Зина по дому хлопочет. Убрать, сварить, постирать. Огород, опять же, хозяйство.
В Казахстан переехали, когда ребятишки уже большие были. С радостью ехали в новую неизвестность. С мечтами о счастливом, безмятежном будущем. О том, что там будет лучше, чем тут.
Не просто так поехали, а на стройку Экибастузской ГРЭС-2, в новый поселок с красивым и романтичным названием – Солнечный. Отчего-то представлялось им, что нет там ни серых туч, ни хмурого, пасмурного неба, а каждый божий день ярко светит солнышко.
Там, в Солнечном, хорошо было. Работали, верили в то, что все будет хорошо. Такие мечты и планы были у людей! Ведь не одна Зина с семьей туда приехали! Считай, что отовсюду ехали, со всего союза. И семьями, и молодые да свободные. А сколько свадеб там сыграли! Сколько новых семей появилось!
В Солнечном вышли замуж и Зинины дочки. Ира, средняя, уехала с мужем сначала в Экибастуз, а потом, уже в самом начале нулевых в Лениногорск они переехали. Так получилось, что уезжали в Лениногорск, а жить стали в Риддере. Снова переименовали город. Так и живут там. Две дочки у нее, да внуков уж трое. Богатая она, Зина. И внуки у нее есть, и правнуков дождалась.
Ох, как плакала тогда Зина, когда в лихие годы Иришка наотрез отказалась уезжать из Экибастуза! Муж у нее на шахте работал, денег месяцами ведь не видели. И на митингах, бывало, выступали. Ничего, все наладилось. Всем тогда непросто было.
Не думали, что уезжать придется. Все нравилось и Зине, и Степану, и ребятишкам. А вот поди ж ты! Пришлось опять на чемоданах посидеть, да на родину возвращаться.
До того утонула Зина в своих воспоминаниях, что аж вздрогнула, когда брякнула дверь в сенях. Никак Андрей вернулся? Выглянув в окно, Зина удивилась. Надо же, уже смеркается на улице, а она все сидит со своими воспоминаниями!
Дочка, Аленушка, пришла. Свежая с мороза, румяная. Раскраснелась вся, разрумянилась.
– Ты как, мам? Опять плакала?
Алена, оглядевшись, заметила два бокала в раковине.
– Андрей был? Вот ведь гаденыш какой! Лет уж под ср..ку, а все никак не угомонится! Опять про дом разговоры разговаривал?
Зина только кивнула.
– Ты сказала ему, что дом твой? Что отец на тебя его переписал? Сколько молчать можно, мам? Вот чего ты боишься? Что ты, несчастный Андрейка! Не везет ему бедному в жизни! Почему он считает, что ему все должны и обязаны?
– Нормально, доченька. Всё нормально. Сказала, только он судиться со мной собрался. Сказал, что прям завтра и подаст в суд.
– Вот и пусть подает. Все равно проиграет он любой суд. Ты же знаешь, что мы с Иркой на твоей стороне. Ну не дадим мы тебя в обиду, мам.
– А может и виноваты мы перед ним, Алена? Может не надо было его там оставлять? Может надо было настоять, чтобы с нами он поехал?
– В чем ты виновата, мам? В том, что он, взрослый мужик, пошел ларек грабить, и в тюрьму загремел? Это что, ты его на преступления толкала? Чего ему не хватало? Выпить захотелось, а денежек нет? Даже думать не смей о том, чтобы под его дудку плясать, поняла?
Алена, глядя на то, как мать съежилась от ее слов, подошла к ней, обняла, и прижала к себе. Нахмурилась: совсем сдала мама. Плечи опустила, сгорбилась вся, высохла. Одни кости и остались, кожей обтянутые.
– Ни в чем ты не виновата, мам. Сам он свою жизнь испортил. Твой это дом. Сколько сил, сколько здоровья ты в него вложила? Не много ли чести Андрюше будет, если мы все под его дудку плясать станем?
Зинаида всхлипнула, прижалась к дочери и вдруг почувствовала, как внутри что‑то оттаивает. Так тепло ей стало, так хорошо, что улыбнулась женщина. Плакать перехотелось. И то правда. Чего это она нюни распустила? У нее дочки вон какие! В обиду не дадут. Много чести будет сыночку, чтобы все по его хотению да велению вышло.
Отстранившись от дочери, Зина улыбнулась, и спросила:
– Голодная, Алена? С работы ведь. У меня похлебка есть, будешь?
Продолжение ниже по ссылке
Спасибо за внимание. С вами как всегда, Язва Алтайская.
Поддержать автора можно тут: