– Добротный дом-то у меня, мать. За хорошую цену продать можно, и уйдет быстро. Такие дома на рынке не задерживаются – разлетаются, как горячие пирожки. А уж если цену не ломить, скидку хорошую сделать, так и вовсе мигом уйдет домишко.
Андрей вальяжно переступил порог родительского дома, будто впервые его видел. Расправил плечи, сунул руки в карманы и с важным видом зашагал по комнатам. Словно осматривал не родительский дом, который знал как свои пять пальцев, а чужую, незнакомую недвижимость.
– Ну, здравствуй, дом. Встречай хозяина-то. Заждался, поди? Долго ждать тебе пришлось. Ну ничего, ничего. Вот он я, приехал наконец.
Зинаида Ивановна молча наблюдала за сыном из кухни. Она сидела за столом, и лицо ее, морщинистое, темное от возраста, оставалось бесстрастным.
Только в глазах уже горел недобрый огонёк, которого Андрей не заметил. Поджала старушка губы, да глядела на сына исподлобья.
Андрей продолжал хозяйничать: открывал шкафы, придирчиво осматривал стены, постукивал ногой по полу, словно проверяя его на прочность. Подошел к печи, коснулся ладонью ее теплого бока.
– Мы внутри губы-то дому намажем, мать. Перед продажей всегда так делают. Где что подклеить, где подмазать. Печку бы, конечно, переделать, выкинуть старину эту, но и так сойдёт. Зачем шибко пыжиться, когда проще десятку какую скинуть, да и нормалёк. А там уж новые хозяева пускай сами решают, что им делать, да как жить. А может и оставят этот раритет-то? Хотя, зачем она нужна, печка-то русская? Кто сейчас хлеб стряпает? Все в магазине берут, на любой вкус и кошелек. Хочешь – белый купи, хочешь – серый.
Он окинул взглядом кухню, задержал взгляд на старенькой, лопнувшей плите, на полках с посудой.
– А плиту чего же батя не поменял? Давно же лопнула, в том году однако? А ты куда глядела, мать? Опять мне растраты! Плиту покупать, менять ее. Я и так весь в долгах, как в шелках. Хоть бы хватило денег с продажи со всеми рассчитаться. Или так сойдет? Как думаешь, мать? Поди не страшно, с такой плитой на продажу дом-то выставлять? Поди сами поменяют, новые- то хозяева?
И, не дожидаясь ответа, Андрей, напустив на себя важный вид, словно напыщенный индюк, продолжил, не глядя на мать:
– С обоями да побелкой ты не думай, мать, не переживай почем зря. Я девок своих напрягу – Любаху с Валюхой, да и Тонька пусть зад свой растрясёт, а то засиделась, вон какую корму отъела. А то сидят, ждут, когда я им денежки в клювике принесу. Вот и пусть помогут. Так ведь, мать? Они втроём быстро тут управятся, всё подклеют, подмажут. Да и ты, чтобы сиднем не сидеть, тоже подсобишь. Хоть и старая ты уже, а руки‑ноги вот они, на месте. Уж печку‑то побелить да подмазать сможешь, не развалишься. Да пожитки свои собирай потихоньку, не сиди.
Зинаида Ивановна только хмыкнула. Медленно, не спеша поднялась она со стула, выпрямилась во весь рост. Не такой уж он и высокий, рост этот. Состарилась Зинаида, сгорбилась уже, потому что года свое берут. Уж к земле клонить ее стало, поэтому словно уменьшилась она, сукожилась. По молодости- то высокая Зинаида была, статная. Всего чуть-чуть и уступала в росте мужу своему, Степану.
Она шагнула к сыну, глядя ему прямо в глаза. Сурово глядела она на Андрейку, словно насквозь видела всю его душонку мелкую да подленькую. Взгляд её был пронзительным, тяжёлым, будто его гонор и бахвальство она взвешивала на только ей видимых весах, и точно знала — правда на её стороне.
Андрей не выдержал, заёрзал. Не по себе стало ему от материнского взгляда. Глаза его забегали, сам он весь засуетился, словно не мог найти себе места. Ладони вспотели, и непослушные дрожащие пальцы нервно сжали край рубашки.
А Зинаида знай себе, смотрит на сына в упор, и ухмыляется.
– А чего это ты, Андрейка, командуешь тут? Чего хозяйничаешь, да чужим добром распоряжаешься? Ишь ты, герой какой! Тут подмазать, тут подбелить, подклеить, выкинуть, продать! Все бы выкидывал да продавал, ухарь!
Андрей, съежившись было под взглядом матери, словно в один миг храброй водицы хлебнул. Расправил плечи, задрал голову, откашлялся, и насмешливо сказал:
– Я распоряжаюсь своим домом, мать. Своим наследством. Отец‑то помер, значит, я наследник. Я да сёстры. А ты тут и не при делах. Дом‑то на отце был, поэтому не тебе и распоряжаться. Не жена ты ему, всю жизнь не расписаны вы были. Вот коли была бы ты отцу законной женой — тогда другой разговор, а так, мать, извиняй. Без обид, но дом свой я продавать буду.
– А меня что же, на улицу выставишь, как собаку бездомную? Чтобы я на старости лет без угла осталась? И не стыдно тебе, Андрейка? По отцу еще и девять дней не отвели, а ты уже дом продавать торопишься?
Андрейка нервничал. Совсем не так представлял он себе этот разговор. Он был уверен, что мать будет плакать, валяться у него в ногах и умолять не выгонять ее из дома. На худой конец, если не плакать будет мать, так точно набросится на него с упреками и обвинениями. Но того, что мать так спокойно отреагирует, да еще и издеваться над ним станет, мужчина совсем не ожидал.
– Не начинай, мать. Не дави на гниль. Какая разница – 9 дней, сорок дней, год. Все равно мой это дом, так чего тянуть? Как говорится, раньше начнем – раньше кончим. И не прибедняйся, ты, мать. Так уж и на улицу! Денежки есть у тебя. Знаю, что вы с батей копили, откладывали в кубышку. Поди-ка парочку лямов собрали? Вот и купишь себе квартирку какую. Я ведь не претендую на деньги, хотя мог бы, мать. Я ведь наследник.
Зинаида усмехнулась.
– Ишь ты, благородный какой! На деньги он не претендует! А мать родную из дома гнать не гнушаешься, сыночек? У отца твоего еще и ноги не остыли, а ты за наследством прибежал? А где же ты был, наследник, когда отец помирал? Когда помощь твоя нужна была, отчего не являлся? Как отца в последний путь проводить, так нет тебя, а за наследством явился?
— Накося, выкуси, Андрейка, — произнесла она спокойно, почти ласково, и сунула фигуру из трёх пальцев Андрею под нос. — Мой это дом. А ты тут никто, и звать тебя никак. Степан ещё год назад на меня всё переписал, едва болеть начал. Потому что знал, какой ты у нас подленький уродился. И ведь как в воду глядел, ты глянь-ка!
Куда подевалась вся спесь, важность, да вальяжность? Стоял Андрей посреди кухни, словно громом поражённый, бесполезно открывал рот, а слова сказать не мог.
Зинаида, не торопясь, по стариковски шаркая ногами прошла мимо, слегка задев его плечом.
– Ты бы лучше спросил, как я живу, как справляюсь, а не хозяйничать сюда приходил. Спросил бы, может помощь какая нужна. Ишь ты, хозяин! Наследник!
Она подошла к печке со старой, лопнувшей плитой, помешала что‑то в кастрюле, взяла чайник, стоявший на самом краешке печи,и вернулась за стол. Как ни в чем не бывало, будто и не было этого разговора, достала мать два бокала, плеснула туда ароматного чая, и позвала сына за стол.
– Ну чего стоишь, как истукан? Пошли чай пить, раз пришел. Я как знала, что явишься. Вон, чаю свежего заварила. Все, как ты любишь. Боярка, шиповник, да ягодки полевой пригоршню бросила.
Насупился Андрейка, набычился весь. Сжал кулаки, заскрипел челюстью, стоит, на мать волком смотрит.
— Что, Андрейка, не думал, не гадал, что по твоему не выйдет? Думал, что плакать я стану, а ты, словно барин, выкинешь меня из дому? Умный шибко ты у нас вышел, сынок, да только и мы не совсем дураки. Ты на шаг вперед глядел, а отец твой на целый десяток увидал, да подстраховался. Погоди уж, Андрейка. Поди-ка недолго мне осталось. Вот помру, тогда и распоряжайся да хозяйничай. Хоть продавай, хоть сам заселяйся.
Продолжение ниже по ссылке.
Спасибо за внимание. С вами как всегда, Язва Алтайская.
Поддержать автора можно тут:
Приходите ко мне в макс