РАССКАЗ. ГЛАВА 5.
Утро выдалось на редкость знойным.
Солнце, едва поднявшись над лесом, уже пекло немилосердно, и к десяти часам воздух над полем дрожал и струился, как над раскалённой печью. Сено, вчера ещё мокрое после дождя, сегодня высохло настолько, что шуршало и кололось, а валки, разворошенные граблями, источали густой, дурманящий запах — смесь трав, цветов и нагретой земли.
Где-то за оврагом надрывались кузнечики, и их стрекот сливался с мерным гулом работы. Бабы перекликались редко — жара выматывала, хотелось только одного: дожить до обеда и спрятаться в тень.
Новый председатель, дядя Павел, проходя вдоль рядов, хрипло распорядился:
— Линева — к стогу Крайневу, в пару со Свиридовым. Карпухина — с тобой Светлов будет, на верхнем ярусе.
Остальные — по местам!
Танька, услышав это, только повела бровью.
Раньше её бы бросило в дрожь от мысли, что придётся работать рядом с кем-то из парней, да ещё и с Петькой, который вечно таращится на Надьку. Но теперь внутри было ровно и спокойно.
Она взяла вилы, поправила платок на голове и зашагала к стогу.
Петька уже был там — взбирался наверх, цепляясь руками за сухие пласты.
Увидев Таньку, он кивнул, но взгляд его сразу же ускользнул в сторону, туда, где у соседнего стога уже мелькало розовое пятно — Надькина кофточка.
— Здорова, Тань, — буркнул он, устраиваясь поудобнее.
— Здоров, — коротко ответила она и воткнула вилы в копну.
Работа закипела.
Танька подавала снизу, Петька принимал наверху и укладывал сено плотными рядами, утаптывая ногами.
Дело привычное, слаженное, но сегодня Петька то и дело сбивался. Его голова, как на шарнирах, поворачивалась к соседнему стогу, где Надька, ловко орудуя вилами, хохотала над шутками Юрки.
Тот стоял на самом верху, широкоплечий, в расстёгнутой до пояса рубахе, мокрой от пота, и что-то говорил ей, наклоняясь.
Танька подавала очередную порцию, но Петька замешкался, засмотревшись.
Вилы с сеном качнулись, и Петька, дёрнувшись, чуть не полетел вниз головой — прямо на торчащие острия, которые Танька уже опускала.
— Ты! — крикнула она, отдёргивая вилы в сторону. — Совсем очумел? Чуть не напоролся!
Петька схватился за край стога, побледнев, перевёл дух.
В глазах его всё ещё стояло Надькино лицо.
— Да я... это... задумался просто, — пробормотал он, отводя взгляд.
Танька посмотрела на него снизу вверх. Без злобы, без привычной робости, а просто — устало и спокойно.
— Ты или работай, или проваливай к Надьке, — сказала она ровно.
— Я не собираюсь за тебя отвечать, если свалишься. Мне вилы потом от крови отмывать?
Петька уставился на неё круглыми глазами. Такой Таньку он не видел никогда.
Обычно она молчала, краснела, отводила глаза. А тут — смотрит прямо, говорит твёрдо, и в голосе ни капли привычной забитости.
— Да ладно, Тань, я понял, — буркнул он, принимая следующую порцию сена, и действительно перестал крутить головой.
Работа пошла ровнее
. Петька теперь орудовал вилами сосредоточенно, но время от времени, помимо воли, его взгляд падал на Таньку.
Она стояла внизу, под самым стогом, и подавала сено сильными, размашистыми движениями.
Платок съехал на затылок, открывая влажный лоб и тяжёлую русую косу, перекинутую через плечо.
Лицо её, обычно бледное, раскраснелось от жары, и в этом румянце, в спокойном, уверенном выражении зелёных глаз было что-то... другое. То, чего Петька раньше не замечал.
«Изменилась, — подумал он, принимая очередной пласт. — Совсем другая стала.
Раньше как мышь серая была, а сейчас...»
Он не договорил мысль, но почувствовал вдруг какой-то неловкий стыд.
За то, что смотрел на Надьку, за то, что чуть не свалился, за то, что Танька его пристыдила.
И почему-то захотелось работать так, чтобы она не ругалась.
А на соседнем стогу жизнь текла своим чередом. Надька, стоя внизу, подавала сено наверх Юрке и заливалась соловьём. Каждое её движение было исполнено кокетства — она то поправляла выбившуюся прядь, то прогибалась в спине, чтобы Юрка оценил, как облегает кофточка её высокую грудь. Она рассказывала ему какую-то историю про вчерашнюю гулянку, про то, как Петька чуть не подрался с приезжим, и смеялась звонко, колокольчиком.
Юрка слушал вполуха, принимал сено, но взгляд его то и дело соскальзывал в сторону.
Там, у дальнего стога, работала Танька.
Она стояла ровно, не сутулясь, подавала вилы вверх, и в каждом её движении чувствовалась какая-то новая, незнакомая ему сила.
— ...а он говорит: «Я тебя никому не отдам!» — щебетала Надька, заметив, что внимание Юрки рассеивается.
— Представляешь, Юр?
А я ему: «Иди ты, Петька, со своей любовью, мне такие не нужны!»
Юрка кивнул, не глядя на неё.
— Юр, ты чего? — Надька проследила за его взглядом и нахмурилась. — На Таньку смотришь?
Что ты там увидел?
— Да так, — лениво отозвался Юрка. — Смотрю, как она работает. Ловко у неё выходит.
Надька фыркнула.
— Работает — да.
А больше ничего и нет. Ты бы видел, какая она мокрая вчера из реки вылезла — смех один.
Как цыплёнок ощипанный.
Юрка повернул голову и посмотрел на Надьку. Взгляд его стал тяжёлым, недовольным.
— А ты чего такая злая? — спросил он.
— Она же подруга тебе.
Надька смешалась, но быстро взяла себя в руки.
— Подруга, конечно.
Просто говорю как есть. — Она снова засмеялась, но смех вышел натянутым. — Ладно, работай давай, а то председатель ругаться будет.
Юрка взял следующую порцию сена, но, прежде чем поднять её наверх, снова глянул на Таньку.
И в этот момент она, словно почувствовав его взгляд, подняла голову.
Их глаза встретились.
Танька стояла внизу, держа вилы наперевес, и смотрела прямо на него.
Спокойно, не мигая, без тени прежнего испуга или стыда.
В её зелёных глазах, тёплых, как майская трава, сейчас не было ни робости, ни желания спрятаться. Был вопрос. Чёткий, ясный, безмолвный:
«Чего ты хочешь? Чего смотришь? Что тебе надо от меня?»
Юрка замер на мгновение.
Эта Танька была ему незнакома.
И от этого незнакомого, спокойного взгляда у него самого внутри что-то дрогнуло.
Он не отвёл глаз, не усмехнулся, не сделал ничего из того, что делал обычно. Он просто смотрел на неё — и, кажется, впервые видел по-настоящему.
Надька, заметив их безмолвную переглядку, вдруг резко дёрнула вилы и громко сказала:
— Юрка! Сено горит!
Ты чего встал?
Юрка очнулся, принял сено, но прежде чем отвернуться, чуть заметно кивнул Таньке. Коротко, будто соглашаясь с её безмолвным вопросом: «Да, я вижу. Я понял».
Танька опустила глаза и снова взялась за работу. Сердце её колотилось где-то в горле, но внутри было не привычное смятение, а странная, гордая радость. Она не отвела взгляд. Она выдержала. Она посмотрела ему прямо в глаза — и не сломалась.
Значит, она может. Значит, она есть. Значит, она — не пустое место.
Солнце палило всё сильнее, пот заливал глаза, но Танька работала, не чувствуя усталости.
В ней словно открылось второе дыхание. И когда Петька, укладывая сено, снова случайно взглянул на неё, он увидел, что уголки её губ чуть заметно улыбаются.
Не Надькиной яркой, ослепительной улыбкой, а своей — тихой, тёплой, идущей откуда-то изнутри.
И от этой улыбки её некрасивое лицо стало вдруг удивительно милым.
Петька смутился, отвернулся и принялся работать с удвоенной силой, прогоняя непрошенные мысли. Но мысль уже закралась и засела где-то глубоко:
«А Танька-то... она ведь хорошая. Очень хорошая.
Почему я раньше этого не замечал?»
А Танька подавала сено, и перед её глазами всё ещё стоял тот короткий кивок, тот взгляд, в котором не было насмешки.
И впервые за долгое время ей захотелось жить.
Жить по-настоящему, не прячась, не стыдясь, не оглядываясь на чужое мнение.
Поле шумело, кузнечики стрекотали, солнце пекло, и жизнь продолжалась. Но для Таньки она уже никогда не будет прежней.
****
Танька возвращалась с поля, когда солнце уже клонилось к закату. День выдался тяжёлым — руки гудели, спину ломило, но на душе было удивительно легко. Тот взгляд, которым они обменялись с Юркой, всё ещё грел изнутри, и она несла его в себе, как драгоценность, как тайну, о которой нельзя никому рассказывать.
Она шла по меже, разутая, босиком по тёплой пыльной траве. Вокруг расстилалось поле с копнами сена, похожими на стога золота в лучах заходящего солнца. Небо на западе горело багрянцем и розовым, переходя в нежную синеву над головой. Где-то далеко, за лесом, уже зажигалась первая звезда — робкая, ещё совсем бледная. Воздух, прогретый за день, был напоён запахами трав и цветов, и этот запах смешивался с тихой вечерней прохладой, спускающейся с реки.
Танька остановилась на минуту, закрыла глаза и глубоко вдохнула. Хорошо-то как! Просто жить — уже хорошо. Идти по тёплой земле, дышать, чувствовать, как ветерок шевелит волосы. И никому ничего не доказывать. Просто быть.
***
У калитки её встретила мать.
Марфа стояла на крыльце, сложив руки под фартуком, и смотрела на дочь как-то странно — не отводя глаз, как раньше, а с каким-то новым, тёплым выражением.
— Заходи, — сказала она коротко. — Дело есть.
Танька удивилась, но послушно вошла в дом.
В горнице пахло свежевыглаженной тканью и ещё чем-то непривычным, праздничным. На кровати, аккуратно расправленное, лежало платье.
Танька замерла на пороге.
Платье было тёмно-зелёное, глубокого, насыщенного цвета, с мелкими белыми цветочками, рассыпанными по ткани, как звёздочки по вечернему небу. Лиф был скроен просто, но ладно, юбка — широкая, в сборку, длиной почти до щиколоток. Рукава — фонариком, чуть приспущенные, открывающие плечи. У ворота — белая вставка с простой вышивкой, незатейливой, но милой.
— Примерь, — сказала Марфа из-за спины. Голос её дрогнул.
Танька обернулась к матери. Глаза её наполнились слезами.
— Мам... Это мне?
— А кому же? — Марфа отвернулась, делая вид, что поправляет занавеску. — Выросла ты, девка.
Всё из старыя повылезло. Носи.
Танька взяла платье в руки — ткань была прохладной, тяжёлой, добротной.
Она прижала его к груди и почувствовала, как по щеке скатилась слеза. Мать никогда ей ничего не шила.
Никогда не покупала обновок. А тут — такое!
— Мам... Спасибо, — прошептала она.
— Примеряй давай, — буркнула Марфа, но голос её был мягче обычного.
Танька скинула рабочее платье, стянула через голову новое. Оно село как влитое.
Клавка-белошвейка знала своё дело — лиф облегал грудь, которая хоть и была маленькой, но теперь не казалась такой уж плоской, юбка ложилась мягкими складками, скрывая излишнюю худобу ног. Ткань приятно холодила разгорячённое тело, и Танька вдруг почувствовала себя... красивой?
Нет, не красивой. Другой.
Важной.
Настоящей.
Она подошла к мутному осколку зеркала, в котором обычно видела только свою нескладность, и замерла.
Из зеркала на неё смотрела незнакомая девушка.
Высокая, стройная, с длинной русой косой, переброшенной через плечо, с глазами зелёными, глубокими, в которых сейчас светилось удивление и робкая радость. Тёмно-зелёное платье делало её фигуру почти изящной, а цвет лица — свежим, несмотря на загар.
Чуть длинноватый нос и великоватый рот — они никуда не делись, но теперь почему-то не казались такими уж недостатками. Просто черты лица. Её лица.
— Мам... — выдохнула Танька, не оборачиваясь.
— Это правда я?
Марфа подошла сзади, встала у неё за спиной.
В зеркале отразились два лица — молодое, счастливое, и старое, усталое, с глазами, полными слёз.
— Ты, дочка, — тихо сказала Марфа. — Ты. Похорошела-то как...
Танька резко обернулась.
Мать впервые сказала ей такие слова. Впервые не отвела взгляд, а смотрела прямо и с любовью — той самой, которую Танька всегда искала и не находила.
— Мама... — прошептала она и кинулась к ней, обняла, прижалась, как в детстве, которого у неё почти не было.
Марфа вздрогнула, замерла на миг, а потом обняла дочь в ответ — крепко, сильно, как умеют обнимать только матери, которые долго не смели этого делать.
— Прости меня, дочка, — глухо сказала Марфа ей в макушку. — Прости, что я... что я такая была.
Не умела я.
Не знала как.
— Всё хорошо, мам, — шептала Танька сквозь слёзы.
— Всё теперь хорошо.
Они стояли так долго, в полутьме горницы, залитой последними лучами заката.
Где-то за окном стрекотали кузнечики, мычала корова в соседнем дворе, а здесь, в этом маленьком мире, наконец-то случилось то, что должно было случиться много лет назад. Мать и дочь встретились. По-настоящему.
****
— Тань, а ты сегодня на гулянку пойдёшь? — спросила Марфа, когда они оторвались друг от друга и сели за стол, на котором уже стоял ужин.
Танька задумалась.
Вчера она твёрдо решила не ходить больше туда, где её унижают.
Но сегодня... сегодня всё было иначе. В ней поселилась новая сила. И новое платье словно давало ей право попробовать ещё раз.
— Пойду, мам, — сказала она твёрдо. — Пойду.
— Правильно, — кивнула Марфа. — Иди.
Покажись людям.
Нечего в четырёх стенах сидеть.
Танька улыбнулась.
Ей вдруг стало легко и просто.
Она знала, зачем идёт. Не ради Надьки, не ради парней, даже не ради того, чтобы кому-то что-то доказать. Она идёт ради себя.
Чтобы проверить: сможет ли она теперь, новая, выстоять против всех?
Не струсить?
Не спрятаться?
Сможет.
*****
Когда она вышла из калитки, солнце уже совсем село, и на тёмно-синем небе зажигались первые звёзды. Воздух был тёплым, мягким, пахло ночными фиалками и рекой.
Где-то вдалеке уже слышались голоса, смех, обрывки песен — гулянка собиралась на том же месте, у реки.
Танька шла не спеша, с высоко поднятой головой.
Платье шелестело при каждом шаге, коса покачивалась в такт движению. Она чувствовала себя почти красивой.
Почти счастливой.
Почти — и этого было достаточно.
На поляне уже горел костёр.
Вокруг него сидели и стояли человек пятнадцать — те же, что и в прошлый раз, и ещё несколько новых лиц.
Танька сразу увидела Надьку — она была в центре, в яркой кофточке, с распущенными волосами, и что-то рассказывала, размахивая руками.
Рядом с ней сидел Петька Свиридов, смотрел на неё влюблёнными глазами.
Юрка стоял чуть поодаль, опершись плечом о дерево, и курил, глядя на огонь.
Танька вышла из темноты в круг света от костра.
Первым её заметил Петька.
Он открыл рот, замер, и взгляд его, только что прикованный к Надьке, медленно переместился на Таньку. Он смотрел, не веря своим глазам. Эта высокая, статная девушка в тёмно-зелёном платье, с горящими в свете костра зелёными глазами и тяжёлой косой — неужели это Танька?
Та самая Танька, которая вчера чуть не сбила вилами?
— Тань... — выдохнул он, и в голосе его было столько изумления, что сидящие рядом обернулись.
Надька тоже повернула голову. И замерла.
Её яркое, кукольное личико на миг исказилось — Танька успела заметить это короткое выражение, прежде чем Надька взяла себя в руки.
Удивление. Растерянность.
И что-то ещё, очень похожее на... ревность? Неужели?
— Танька? — переспросила Надька, вскакивая.
— Ты... Это ты?
— Я, — спокойно ответила Танька, подходя ближе.
— А что?
Она остановилась у костра, и пламя осветило её всю — новое платье, румянец на щеках, спокойную, чуть заметную улыбку.
Она смотрела на Надьку прямо, без тени привычной робости.
Надька открыла рот, закрыла, снова открыла.
Слова не шли.
Она растерянно перевела взгляд на Петьку — тот смотрел на Таньку как заворожённый.
На Юрку — тот, бросив окурок в костёр, тоже смотрел на Таньку, и в глазах его плясали те самые чёртики, но сейчас они были другими — не насмешливыми, а заинтересованными, тёплыми.
— Платье новое, — выдавила наконец Надька, и голос её прозвучал фальшиво.
—Красивое.
— Спасибо, — кивнула Танька. — Мама сшила.
Она села на свободное место, рядом с какой-то девушкой, которая подвинулась, уступая.
Петька тут же пересел поближе к ней, и на лице его было написано такое искреннее восхищение, что кто-то из парней хмыкнул.
— Петька, глаза не поломай, — крикнул кто-то.
— А то опять на вилы напорешься!
Все засмеялись, но смех был добрый, без обычной насмешки. Танька улыбнулась краешком губ.
Юрка подошёл и сел напротив, прямо через костёр.
Пламя плясало между ними, бросало тени на лица, но Танька видела его глаза — тёмно-синие, как вечернее небо, и они смотрели на неё с тем же выражением, что и днём на поле. Только теперь в них прибавилось что-то ещё. Восхищение?
Неужели?
— Тань, — позвал он через огонь. — Ты сегодня как звезда горишь.
Танька встретила его взгляд и не отвела глаз.
— А я всегда горела, — сказала она тихо, но твёрдо.
— Просто вы не замечали.
Юрка усмехнулся, кивнул.
И в этом кивке было признание. Настоящее, мужское, без дураков.
Надька сидела, вцепившись в подол своей яркой кофточки, и смотрела на всё это, не веря своим глазам.
Её Танька, серая мышка, тень, которую она водила за собой всю жизнь, вдруг превратилась... во что? В соперницу?
Этого не могло быть.
Этого просто не могло быть!
А Танька сидела у костра, смотрела на огонь и чувствовала, как внутри разливается тепло.
Она сделала это. Она пришла.
Она выдержала. И теперь никто, никогда не посмеет смотреть на неё свысока.
Потому что она есть.
Она есть, и она имеет право быть.
Ночь обнимала её, звёзды светили, костёр трещал, и жизнь была прекрасна — впервые за долгое-долгое время.
. Продолжение следует.
Глава 6