Надя и Люба познакомились в конце 1944 года.
Наде тогда было двадцать, но выглядела она старше - глаза были уставшими от недосыпа, черты лица заострились от недоедания и большой физической нагрузки. На фронте она была уже полтора года, с тех пор, как осталась одна - фрицы лишили её матери и бабушки, а хату на хуторе спалили. Тогда уцелевшая девчонка девятнадцати лет пряталась по плавням, спала под деревьями на берегу рек, заворачивалась в сено, найдя пристанище в каком-нибудь уцелевшем хуторе и попросившись на постой.
А потом она попала в штаб Советских войск, где командир, видя решимость и огонь в глазах девушки, принял её сперва писарем, а потом Надежда закончила курсы санинструкторов и таким образом оказалась в самом пекле... И вот уже осень сорок четвертого, она здесь полтора года. Многое повидала - и смерть, и слезы, и потери и обретения. Да, здесь она обрела друзей, здесь же у неё появилась подружка Люба Воронова, с которой они были словно сестры. А появилась Люба совсем недавно в их расположении, практически сбежав из дома, едва ей исполнилось восемнадцать лет. И эта дерзкая смелая девчонка, которая была словно две капли воды похожа на Надю, не раз доказывала, что небольшой рост и юный возраст не помеха героическим подвигам.
За их удивительное сходство девушек называли сестренками, хотя они таковыми не являлись - Надя жила на Кубани на хуторе,отца не знала, росла с мамой и бабушкой, а Люба из небольшого села под Архангельском, у неё полная семья - мама, папа, два брата-подростка.
Они друг за друга горой стояли, делили последнее меж собой... Когда Надя заболела воспалением легких и лежала в санчасти с температурой под сорок, Люба не отходила от нее, отпаивала горячим чаем из своей кружки и укрывала своей шинелью. Когда Люба ранение получила, Надя тащила её до полевого госпиталя, оказывала помощь, а потом не отходила ни на шаг.
Они были горой друг за друга. Если одну посылали на передовую, вторая увязывалась следом, и никакие приказы не могли их разлучить.
1945 год
- Домой, - сказала Люба, вытирая слезы, которые выступили на глазах от радости. - Надька, мы домой едем!
Надя промолчала. Она сидела на ящике и крутила в руках пилотку. Победа... Какие же разные чувства она испытала - и огромную радость, и тяжелую невыносимую усталость, и ядовитый вкус горечи от потери близких, родных и друзей... Вокруг многие кричали, что их ждет дорога домой, только вот его у неё нет. Её дом теперь большая страна...
Люба смотрела на нее и вдруг поняла, о чем сейчас думает Надя.
- Слушай, - сказала она, садясь рядом. - А поехали ко мне!
- Куда?
- К моим родителям, в деревню под Архангельском. У нас там лес, речка, красота какая! Конечно, глухомань, поселок построен переселенцами ссыльными, но там очень красиво и люди дружно живут меж собой. У нас и изба крепкая, отец сам поставил, мамка моя добрая, она всех привечает. Поживешь у нас, оклемаешься, а там уж решим, как дальше жить станем.
- Люб, ты чего? Это вот как я так возьму, и приеду к твоим родителям? Сейчас время трудное, каждая крошка на счету, а тут лишний рот. Нет, Любочка, я поеду куда-нибудь, да хоть на Родину, на Кубань. Авось, найдется мне применение.
- Лишний рот? - Люба рассердилась, глядя на неё. - Да мы с тобой глоток воды вместе делили, одну пайку на двоих растягивали, сидя в окопах, мы с тобой такое перешли, что я просто не могу вот так взять и отпустить тебя! Наденька, ну пожалуйста, поехали со мной. А коли не понравится тебе у нас, так уедешь. В конце концов, ты мне трижды жизнь спасала и мама с папой хотят тебя поблагодарить. Ты ж помнишь их последнее письмо.
Надя долго молчала, потом подняла глаза на подругу и кивнула. Действительно, какая сейчас разница куда ехать?
****
Добирались долго. Сначала эшелоном до Москвы, потом перекладными до Вологды, оттуда на попутном грузовике до райцентра, а затем шесть километров пешком по лесной дороге. Люба шагала бодро, подпрыгивая на кочках, в предвкушении встречи с родителями, а Надя смущалась - а ну, как ко двору она не придется?
Деревня была небольшая, домов сорок, наверное. Люба остановилась возле бревенчатой избы, распахнула калитку и закричала:
- Мама, папа, Сенька и Вася, встречайте, мы приехали!
На крыльцо выбежала женщина, всплеснула руками, зарыдала от счастья и бросилась к Любе. Обняв мать, девушка оторвалась от неё и представила подругу:
- Мамочка, а вот и Надя. Она у нас поживет, вы не против?
Оксана Борисовна кивнула, обняла и Надежду, а потом, отпрянув, удивленно посмотрела на неё.
- Надо же! Как две капли воды! Словно сестры родные.
Из дома вышел отец Любы, Григорий. Он прижал к себе крепко дочь одной рукой, другой обнял Надю, шепча сквозь слезы:
- Прибыли, дочки, прибыли, милые.
Наде было непривычно слышать эти слова, но она знала от Любы, что её родители приветливые, добрые, и очень дружелюбные. Вскоре и мальчишки прибежали - Сеня и Вася. Они крутились возле сестры и Нади, засыпая их вопросами, а Надя глядела на них и чувствовала тепло и облегчение. Только сейчас она поняла, что война позади...
***
Первые дни Надя привыкала к новой жизни. Помогала Оксане Борисовне по хозяйству, носила воду из колодца, ходила с Любой в лес за грибами. Но все время чувствовала на себе взгляд Григория. Он смотрел на нее украдкой, словно с каким-то удивлением.
На третий день вечером Григорий позвал ее во двор, где колол дрова.
- Посиди со мной, дочка, - сказал он, указав на пенек.
Надя присела. Григорий долго молчал, потом спросил:
- Ты с Кубани, так ведь? А как маму твою звали?
- Мария Семеновна Демьянко.
Он застыл, а потом тихо задал еще один вопрос:
- Как называлась станица?
- Новопокровская, мама раньше там жила, а потом она на хутор переехала, будучи беременной...
- Как звали отца? - вдруг громко перебил её Григорий.
- Я не знаю! - испугалась Надя.
- Как это ты не знаешь? - удивился Григорий. - Отчество же у тебя есть?
- Да, Семеновна, как и у мамы. Она меня так записала. Об отце никогда не говорили, я спрашивала, но мне говорили, что он умер. Я понимала, что это не так. Если умер, то почему мы не ходим на могилку? Почему я не ношу отчество отца? И почему мы не навещаем его родню? Мне казалось, что мама врет. Она никогда не поминала его, думаю, что он бросил её беременной.
Григорий вздрогнул, как от удара.
- А когда ты родилась?
- Двадцать пятого января двадцать четвертого года.
Григорий замер, словно подсчитывая что-то в уме, затем закрыл лицо руками и плечи его затряслись. Надя испугалась:
- Дядя Гриша, вам плохо?
- В дом пошли. Пойдем! Да созови Любу и тётю Оксану.
Когда все сели за стол, настороженно глядя то на Надю, то на Григория, он начал говорить тихим голосом:
- В конце двадцать третьего года меня и моих родителей сослали, обвинив в кулачестве. Не тронули только мою беременную жену. Хотя по документам она таковой не считалась - свадьба была, гуляли всей станицей, но не расписывались, тогда это не важным. Но именно это и спасло Марию. В ноябре 1923 года за мной пришли, стали раскулачивать, готовили к ссылке. А она... Она беременная была, на седьмом месяце, ну какая ей ссылка? И я настоял, чтобы она вернулась к своим родителям. Вот она в ночи и ушла на хутор, а её и не искали, им важнее было меня сослать и родителей моих. Я знал, что мы не сможем писать друг другу, переписка запрещена. Мы простились навечно, а твоя мама дала тебе другое отчество, оберегая тебя, Надюша, на будущее. Ссыльный отец - это клеймо на всю жизнь.
Надя слушала и не верила. В голове гудело, сердце колотилось где-то в горле.
- Вы.. Вы хотите сказать...
Он встал, ушел в комнату, повозился там в сундуке, а потом вернулся со старым потертым снимком и показал его Наде.
- Ты узнаешь? Единственное, что я сохранил в память о Маше.
Надя чуть не закричала - это её мама, но только молодая, в свадебном платье, счастливая и веселая.
- Я отец твой, Надя.
- Так вот почему мы похожи! - ошарашенно смотрела на отца и Надю Любочка. - Все просто - это не совпадение, мы и есть родные сестры по отцу.
- Значит, вы не бросали, значит, у меня отец живой... - пролепетала Надя.
- Да, я живой. Я никогда не видел своего ребенка и даже не знал, кто у меня родился. И если бы не Оксана... - он посмотрел с любовью на женщину, что сидела напротив, - я бы не выжил, я бы с ума сошел. Мы расписались с ней в двадцать пятом, а через год у нас Любочка появилась.
И тут Надя разрыдалась. Она плакала навзрыд, как маленькая, уткнувшись в плечо отцу. А Оксана, промокнув глаза фартуком, подошла и обняла всех троих.
- Будет, будет, - приговаривала она. - Радоваться надо. Еще одну дочку Григорий обрел, сестры встретились. Война проклятая, сколько же ты горя принесла, но и чудо вот какое явила...
ЭПИЛОГ
Оксана была удивительно доброй и ласковой женщиной. Она приняла в семью Надю, и, несмотря на то, что та была уже взрослой девушкой, называла её дочкой и относилась к ней так же, как и к Любе. Года через два Надя и Люба вышли замуж, и потом подросли их братья, женились. И всех внуков привечали Оксана и Григорий, для всех они были заботливыми бабушкой и дедушкой.
Спасибо за прочтение. Другие рассказы можно прочитать по ссылкам ниже: