Глава 5. Пластинки
Начало
Предыдущая часть
В понедельник утром Юнги проснулся от того, что в голове играла мелодия.
Он полежал, прислушиваясь к себе. Мелодия была простая — несколько нот, повторяющихся снова и снова, как заезженная пластинка. Он не знал, откуда она взялась. Не сочинял её, не слышал нигде.
Просто проснулся — а она уже здесь.
Юнги сел на кровати, потёр лицо. Вспомнил вчерашний вечер. Остановку. Автобус. Её слова: "Мне тоже нравится. С тобой".
Мелодия стала громче.
— Прекрати, — сказал он вслух.
Не помогло.
Он встал, пошёл на кухню, включил чайник. Пока вода грелась, мелодия крутилась в голове, не желая уходить. Юнги достал телефон, открыл диктофон, напел несколько тактов.
— Потом разберусь, — сказал он и убрал телефон.
На часах было 7:30. Пекарня открывалась в 8.
У него было полчаса, чтобы придумать, почему сегодня он снова идёт в книжный. Хотя причин давно уже не требовалось.
---
В пекарне его встретили как родного.
— Доброе утро! — девушка за прилавком уже доставала коробку. — Шесть штук, один отдельно?
— Да.
— С клубникой?
— Да.
Она упаковывала пончики и улыбалась чему-то своему. Юнги смотрел на её руки и думал о том, что за последнюю неделю стал здесь постоянным клиентом. Раньше у него не было постоянных мест. Раньше он вообще не замечал таких вещей.
— Держите, — девушка протянула ему коробки. — Хорошего дня!
— Спасибо.
Он вышел на улицу и вдруг понял, что не знает, что будет делать сегодня в книжном. Обычно он просто сидел, читал, пил кофе. Но сегодня воскресенье. Точнее, понедельник.
Какая разница.
Он пошёл в сторону книжного, и мелодия в голове наконец затихла.
---
Хана была за стойкой.
Увидев его, она улыбнулась — и в этой улыбке не было ничего дежурного. Только тепло. Только радость.
— Доброе утро, Юнги.
— Доброе утро, Хана.
Он прошёл к своему столику. Поставил коробки. Кактус стоял на месте, камешек с улыбкой тоже. Всё было как всегда.
И в то же время всё было по-другому.
Хана принесла кофе. Чёрный, горячий, идеальный. Поставила перед ним.
— Спасибо, — сказал он.
— Не за что.
Она замерла на секунду, будто хотела что-то добавить, но передумала. Пошла обратно за стойку.
Юнги смотрел ей вслед. И вдруг понял, что не хочет, чтобы она уходила.
— Хана, — позвал он.
Она обернулась.
— Да?
— У тебя есть музыка здесь?
— В смысле?
— Ну, играет что-нибудь? Обычно в книжных играет музыка.
Хана моргнула.
— Вообще-то нет. Я думала, людям нужна тишина, чтобы читать.
— Некоторым нужна.
— А тебе?
Он помолчал.
— Мне иногда нужна.
Она смотрела на него выжидающе.
— У меня есть проигрыватель, — сказал Юнги. — Старый, портативный. Можно принести.
— Зачем?
— Чтобы было.
Она улыбнулась — медленно, будто пробуя улыбку на вкус.
— Ты хочешь принести в мой книжный свой проигрыватель?
— Если ты не против.
— Я не против.
— Тогда принесу.
Она кивнула и ушла за стойку. А Юнги остался сидеть и думать о том, что только что предложил принести вещь из дома в место, которое не является его домом.
И почему-то это казалось правильным.
---
Вечером он задержался в студии дольше обычного.
Не потому, что работал — работа не шла. А потому, что искал.
Проигрыватель нашёлся в углу, под слоем пыли. Юнги купил его года три назад в каком-то винтажном магазине, покрутил пару пластинок и забросил. Музыку он писал, а не слушал.
Но сейчас он достал его, протёр, проверил, работает ли. Игла была целой, диски крутились. Всё в порядке.
Он посмотрел на коробку с пластинками. Там было всего штук десять — старые записи, которые он купил за компанию с проигрывателем. Джаз, классика, какой-то корейский певец семидесятых.
Юнги перебрал их, задумался.
Что она любит? Он не знал. Они говорили о книгах, о кофе, о погоде. О музыке — никогда.
Он выбрал наугад. Джаз. Саксофон. То, что не отвлекает, но создаёт настроение.
Упаковал проигрыватель и пластинки в сумку и пошёл домой.
Завтра вторник.
Завтра он принесёт музыку.
---
Утром в книжном было тихо.
Хана сидела за стойкой и читала. Увидев его с сумкой, она отложила книгу и подалась вперёд.
— Принёс?
— Принёс.
Юнги подошёл к стойке, поставил сумку. Достал проигрыватель — небольшой, коричневый, с откидной крышкой. Поставил на свободное место.
— Ой, — сказала Хана. — Какой красивый.
— Старый.
— Старое — оно красивое.
Она протянула руку, провела пальцем по крышке. Осторожно, будто боялась повредить.
— Работает? — спросила она.
— Работает. Я проверил.
— А пластинки есть?
Юнги достал из сумки несколько конвертов. Разложил на стойке. Хана смотрела на них с таким выражением, будто видела сокровища.
— Это всё твоё?
— Да. Но я могу оставить здесь. На время.
Она подняла на него глаза.
— Ты серьёзно?
— Да. Если хочешь.
— Хочу.
Она улыбнулась — широко, открыто, совсем не стесняясь. И от этой улыбки у Юнги снова что-то ёкнуло внутри.
— Тогда выбирай, — сказал он, кивая на пластинки. — Что поставим первым?
---
Она выбирала долго.
Перебирала конверты, читала названия, рассматривала обложки. Некоторые откладывала в сторону, другие подносила к свету, будто пыталась разглядеть что-то невидимое.
Юнги сидел за своим столиком и смотрел на неё. На то, как она хмурит брови, когда сталкивается с незнакомым именем. Как проводит пальцем по потёртым краям конвертов. Как прикусывает губу в раздумье.
В книжном было пусто — только они вдвоём и утренний свет, пробивающийся сквозь пыльные окна.
— Можно спросить? — сказала Хана, не поднимая головы.
— Да.
— Ты музыкант?
Юнги замер.
— Почему ты спрашиваешь?
— Ну, у тебя проигрыватель. И пластинки. И ты сказал "иногда нужна музыка". Я подумала…
Она подняла голову. Посмотрела на него вопросительно.
— Можно и так сказать, — ответил Юнги.
— А точнее?
— Я пишу музыку.
Она моргнула.
— Сочиняешь?
— Да.
— Песни?
— Всякое.
Она смотрела на него с новым выражением лица. Будто увидела в нём что-то, чего не замечала раньше.
— И где я могла слышать твои песни?
— Нигде, — улыбнулся Юнги. — Если только ты не слушаешь k-pop.
Она замерла.
— Ты работаешь с айдолами?
— Работал. Работаю.
— Вау.
Это было единственное, что она сказала. Просто "вау". И продолжила перебирать пластинки.
Юнги ждал вопросов. Их всегда задавали: с кем работал? А правда, что они такие же, как в телевизоре? А ты знаком с теми-то и теми-то?
Но Хана молчала. Только улыбалась чему-то своему и перебирала пластинки.
— Ты не хочешь спросить? — не выдержал он.
— О чём?
— Обо мне. О работе.
Она пожала плечами.
— Если захочешь — расскажешь. А если нет — значит, не надо.
Юнги смотрел на неё и чувствовал, как в груди разливается тепло.
— Спасибо, — сказал он.
— За что?
— За то, что не спрашиваешь.
Она улыбнулась.
— Пожалуйста.
И вернулась к пластинкам.
---
В итоге она выбрала джаз.
Тот самый, с саксофоном. Поставила пластинку на диск, опустила иглу. Секунду было тихо, потом раздалось лёгкое шипение — и полилась музыка.
Хана замерла, прислушиваясь. Медленно, будто во сне, повернулась к Юнги.
— Красиво, — сказала она.
— Да.
Она стояла у стойки, слушала саксофон и улыбалась. Свет падал на неё сбоку, делая волосы почти золотыми. Юнги смотрел и не мог отвести взгляд.
— Что? — спросила она, поймав его взгляд.
— Ничего. Просто… тебе идёт.
— Что именно?
— Музыка.
Она смутилась, отвела глаза. Но улыбка не исчезла.
— Спасибо, Юнги.
— Не за что.
Они слушали джаз вдвоём. В пустом книжном, утром вторника.
И это был лучший вторник в его жизни.
---
После обеда пришли первые посетители.
Пожилая пара, девушка с ребёнком, мужчина в очках, который искал что-то по истории. Хана работала, а пластинка всё играла — теперь уже другая, с вокалом.
Юнги заметил, как люди оборачиваются на музыку. Как мужчина в очках задерживается у стойки, прислушиваясь. Как девушка с ребёнком улыбается, когда узнаёт мелодию.
— У вас музыка появилась? — спросила пожилая женщина у Ханы, расплачиваясь.
— Да, — ответила та. — Решила, что книжному нужен голос.
— Хорошо. Очень хорошо.
Женщина ушла, а Хана посмотрела на Юнги и подмигнула.
Он чуть не поперхнулся кофе.
---
Вечером, перед закрытием, они сидели за его столиком.
Хана принесла две чашки чая — просто так, потому что кофе на ночь вредно. Пластинка тихо играла что-то инструментальное, без слов.
— Спасибо тебе, — сказала Хана.
— За что?
— За сегодня. За музыку. За… всё.
Он посмотрел на неё. Она сидела напротив, обхватив чашку ладонями, и смотрела в окно. Там уже стемнело, фонари отражались в мокром асфальте.
— Ты грустная? — спросил он.
— Нет. Просто… задумчивая.
— О чём?
Она помолчала.
— О том, что я давно не слушала музыку. По-настоящему. Просто так, чтобы сидеть и слушать.
— Почему?
— Не знаю. Раньше, когда мама была жива, у нас дома всегда играло радио. Она любила старые песни. А потом… перестала.
Юнги молчал. Не потому, что нечего было сказать. А потому, что иногда молчание важнее слов.
— Я в детстве училась играть на пианино, — вдруг сказала Хана. — Мама отдала в музыкальную школу. Года три ходила.
— И что?
— Бросила. Сказала, что не моё. А на самом деле просто лениво было заниматься.
Она улыбнулась своим воспоминаниям.
— Сейчас жалеешь?
— Иногда. Когда слышу такое, — она кивнула на проигрыватель. — Думаю, могла бы сейчас сыграть что-нибудь.
Юнги посмотрел на её руки. Тонкие пальцы, длинные, подходящие для клавиш.
— Никогда не поздно, — сказал он.
— Что?
— Научиться. Или вспомнить.
Она посмотрела на свои руки, потом на него.
— Ты так думаешь?
— Да.
Она долго молчала. Потом улыбнулась — по-другому, мягче.
— Может быть.
Пластинка закончилась. Игла зашуршала по пустому кругу. Хана встала, подошла к проигрывателю, сняла пластинку, убрала в конверт.
— Спокойной ночи, Юнги, — сказала она.
— Спокойной ночи, Хана.
Она закрывала книжный одна. Он ждал на улице, как вчера. Проводил до остановки. Посадил в автобус.
— Завтра придешь? — спросила она из салона.
— Приду.
— С пончиком?
— С пончиком.
Двери закрылись. Автобус уехал.
Юнги стоял на остановке и смотрел вслед красным огням. В голове снова играла мелодия. Утренняя, та самая, с которой он проснулся.
Только теперь он понял, откуда она.
Она была про неё.
---
Дома он сел за пианино.
Обычно он работал в студии, с компьютером и синтезаторами. Но сегодня захотелось живого звука. Настоящего.
Он поставил пальцы на клавиши и заиграл.
Мелодия лилась сама — простая, светлая, с чуть грустными нотками. Как утро в книжном. Как её улыбка. Как тот момент, когда их пальцы встретились на книге.
Он играл и думал о том, что скажет ей завтра.
А потом решил, что ничего не скажет.
Пусть музыка говорит сама.
---
На следующий день он принёс новую пластинку.
Не из своей старой коллекции — купил специально. Классика. Шопен. Ноктюрны.
Хана увидела обложку и замерла.
— Это… мне?
— Просто поставить. Если хочешь.
Она взяла конверт, провела пальцем по надписи.
— Шопен, — прошептала она. — Я его любила в детстве. Когда училась.
— Я помню.
Она подняла на него глаза.
— Ты помнишь, что я сказала про пианино?
— Помню.
Она смотрела на него долго. Очень долго. Потом улыбнулась — так, как не улыбалась никому и никогда.
— Спасибо, Юнги.
— Не за что.
Она поставила пластинку. Игла опустилась. Полилась музыка.
И в этот момент Юнги понял, что пропал.
Окончательно и бесповоротно.
---
С любовью, Кэтрин...
Продолжение следует...