Накинув поверх домашнего халата фуфайку, Тося боязливо вышла в сени.
— Ну, чего так долго? Спала ты что ли, милая? – недовольно проворчал незнакомый мужик лет пятидесяти.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aa8CAQvDYXMMbfbl
— А вы кто? – спросила Тося.
— Я – дядя Вася из соседней Михайловки. Макарыч просил меня гроб хороший сколотить. Сказал, для уважаемого человека. Я всё сделал, как он просил. Вот, привёз. Забирать будете?
Гроб. Для тёти Глаши. Верить в произошедшее не хотелось. Тося молчала, с трудом сдерживая слёзы.
— Так будете забирать, спрашиваю? – повторил мужик.
Тося кивнула, закрыв рот рукой, чтобы не вырвались рыдания. Дядя Вася назвал цену за свою работу.
— Подождите, я сейчас принесу деньги, - чуть слышно сказала Тося.
— Подождите, — повторила Тося, пятясь в избу. Ноги не слушались, в глазах темнело от подступивших слёз. Она нашарила в комоде заначку — тётя Глаша не скрывала от Тоси, где лежат деньги на чёрный день.
Тося несколько раз, чтобы не ошибиться, пересчитала монеты, прижала кулак с ними к груди и вышла обратно в сени.
Дядя Вася тем временем стащил гроб с саней, приволок в сени и прислонил к стене. Сосновые доски, пахнущие смолой и свежей стружкой, казались здесь, в тесных сенях, чем-то чужеродным, пугающим. Тося протянула деньги, стараясь не смотреть на длинный ящик.
— Ты, это... не убивайся сильно, — неловко пробормотал мужик, пряча монеты в карман ватника. — Макарыч сказал, что хорошая Глафира была баба. Жалко. Пусть земля ей будет пухом…
— Спасибо, дядя Вася, — выдавила Тося.
Мужик уехал. А Тося осталась стоять в сенях, глядя на гроб. Подойти, затащить его в дом? Или пусть пока здесь стоит? Она не знала, как правильно. Тётя Глаша учила её многому: и «фирменное» варенье варить, и травы собирать, и скотину обихаживать. А вот как мёртвых встречать, как гробы принимать — не научила. Не думала, видно, что так скоро понадобится.
Тося вернулась в избу, притворила дверь в сени поплотнее, будто отгородиться хотела от страшной ноши. Серёжа мирно спал в своей кроватке, казалось, что он улыбается во сне.
Тосе было не до улыбок, она прилегла, глядя в стену, и замерла. Только теперь, когда гроб стоял у порога, пришло окончательное, бесповоротное понимание: тёти Глаши больше нет. И никогда не будет.
Тося лежала и вспоминала. Как тётка ворчала, когда Тося что-то делала не так, но ворчала по-доброму, без злости. Как вчера утром, когда ей было уже совсем плохо, просила показать Серёжу. "Солнышко..." — сказала она тогда.
Тося вспомнила всё то, что тётя Глаша говорила ей о Вите, как просила не гнать его, быть к нему ближе.
«Хорошо, что тётя Глаша так и не узнала, что Витя полюбил другую, - горько вздохнула Тося. – А если бы узнала? Что бы она сказала на этот счёт?» - задумалась Тося.
Витя… ещё одна невосполнимая потеря. Мало того, что тётя Глаша ушла из жизни, так ещё и Витю придётся вычеркнуть из своей жизни. Слишком много потерь за последнее время…
Тося взглянула на спящего сына и подумала, что наряду с тяжёлыми потерями появилось в её жизни и очень дорогое приобретение.
«Я люблю тебя, сыночек» - прошептала она сквозь слёзы.
Тосе было страшно и одиноко в опустевшем доме, хотелось, чтобы мать поскорее вернулась. Но Марья всё не ехала.
«Наверное, с отцом разговаривает, — думала Тося. — Наверное, мирятся. Или ругаются. Нет-нет, ругаться не надо, только бы помирились. А может… может, отец и мне разрешит вернуться домой?» - в её душе зажглась робкая надежда.
От этой мысли становилось чуточку легче: если мама с папой помирятся, если она сможет жить с ними, как раньше, — может, и боль потери притупится? Там, в родном доме, в Подгорном, возможно, не будет так остро ощущаться, что тёти Глаши больше нет.
В полдень Тося с трудом заставила себя подняться, чтобы пообедать. Аппетита не было совершенно, но она съела два половника щей только ради Серёжи, памятую о словах матери, что с голоду у неё может пропасть молоко.
Через час Тося услышала шум в сенях, распахнула дверь и едва не столкнулась с матерью. Марья сняла валенки, устало повесила тулуп на гвоздь и вдруг, взглянув на гроб, стоящий у стены, перекрестилась.
— Привезли уже, значит, — тихо сказала она. — Что ж… Хороший. Добротный.
— Мам, ты как? — Тося вглядывалась в лицо матери. — Ты с отцом говорила?
Марья помолчала, потом кивнула.
— Говорила.
— И что? Что он?
Марья прошла в избу, села на табуретку, положила руки на стол.
— Отец твой требует, чтобы я вернулась. Говорит: или сейчас, или никогда. Потом, мол, пути назад точно не будет. Он, оказывается, сказал односельчанам, что я уехала за приболевшей родственницей ухаживать – так он объяснил моё отсутствие.
— И ты вернёшься, мам?
Марья молчала. Молчала она долго, молчала и Тося.
— Двадцать лет мы с ним вместе прожили, - словно оправдываясь произнесла мать.
— А про меня отец ничего не сказал? – тихо спросила Тося.
— Ох, дочка, - закрыла лицо руками Марья. – Просила я его, умоляла. Говорю: как же там девка одна-то с дитём управляться будет? Ладно ещё, если б Глашка ей помогала…
— Что отец сказал? – перебила её Тося.
— Не смогла я его убедить, Тося. Не хочет отец тебя принимать… Ты только не расстраивайся, дочка…
— Ничего, мам, я не расстроилась. Если честно, я и не очень надеялась, что он меня примет.
— Тося, может, со временем…
— Мам, а он завтра приедет? На похороны…
— Обещался. Сказал: «Глафиру я провожу…»
Тося кивнула, утирая слёзы.
— Тося, дочка! – воскликнула Марья. – А ты завтра с ним сама поговори! Покажи ему внука. Глядишь, его чёрствое сердце оттает, когда Серёжку он увидит.
— Мам, я не буду ни о чём просить отца. Если не хочет он меня принимать с Серёжей, что ж…
— Да ты такая же упрямая, как твой отец! – всплеснула руками Марья.
— Это не упрямство, мам.
— А что же – гордость?
— Может, и гордость… - пожала плечами Тося. – А, может, я просто очень хорошо знаю своего отца: если он сказал «нет», то решения своего не переменит.
— Тося, я не хочу оставлять тебя здесь одну.
— Нет-нет, мам, даже не думай! Возвращайся к отцу, ты же этого хочешь, я вижу. А я справлюсь. Хорошо, что отец хоть тебя согласился принять.
— Тося, дочка, весна скоро. Снег сойдёт, добираться сюда будет проще. Я буду часто к тебе приезжать. К тебе и к Серёже, гостинцы вам буду возить, помогать, чем смогу…
— Спасибо, мам…
Тося обняла мать за плечи, она не плакала, только смотрела в одну точку перед собой, и от этого взгляда Марье становилось ещё горше.
— Тось, да простит тебя отец. Время пройдёт и всё позабудется... – попыталась утешить она дочь.
— Может, и простит со временем, - задумчиво ответила Тося. – Только, боюсь, мне к тому времени уже не нужно будет его прощение.
— Дочка, не говори так! Это же твой отец!
Тося не успела ничего ответить, в дверь постучали. Оказалось, привезли Глафиру.
Тося испугалась, закрылась в своей комнате. Заплакал Серёжа.
— Тише, тише, сыночек, — Тося прижала малыша к груди, но руки её дрожали, и Серёжа, чувствуя материнскую тревогу, плакал всё громче.
В сенях слышались тяжёлые шаги, приглушённые голоса, скрип досок. Марья распоряжалась — Тося слышала её твёрдый, хозяйский голос, каким мать говорила редко, только в самые ответственные минуты.
— Осторожно, мужики, проём не широкий... Так, теперь поворачивайте... Ох, Царствие тебе небесное, Глафирушка...
Тося зажала уши, уткнулась лицом в Серёжину головку и замерла. Ей казалось, что если она не будет этого видеть, не будет слышать, то всё окажется неправдой. Просто страшный сон. Сейчас она проснётся, выйдет в кухню, а там тётя Глаша сидит с вязанием, очки на носу, и говорит: «Чего разоспалась-то, Тоська? Самовар давно остыл, одной мне пришлось чаёвничать, без тебя».
Но самовар стоял холодный с самого утра. И тётя Глаша больше никогда не могла позвать Тосю на чаепитие.
В комнату тихонько постучали.
— Тось, выходи, — позвала Марья. — Привезли Глафиру…
— Не могу, мам, — прошептала Тося. — Не могу я на неё мёртвую смотреть. Пусть она такой в памяти останется — живая, тёплая, с улыбкой.
— Что, вообще к ней не подойдёшь?
— Не знаю, мам. Возможно, завтра решусь…
— Как знаешь, дочка. Только потом жалеть будешь, что не попрощалась.
Марья ушла, закрыв дверь. Тося покормила сына. Серёжа наелся и снова уснул, а она всё сидела, привалившись спиной к стене, и слушала, что делается в доме.
Слышно было, как причитают соседки, как баба Нюра командует, что и куда ставить, как Макарыч тяжело вздыхает и поминает Глафиру добрым словом. Потом всё стихло — видно, разошлись по домам, оставив покойницу до завтра.
Тося тихо, на цыпочках, словно боясь кого-то потревожить, вышла в коридор.
— Мам, а где тётя Глаша? – шёпотом спросила она.
— В своей комнате, дочка…
— Мам, я не могу, — поёжилась Тося. — Я знаю, что нужно проститься, но я боюсь.
— Не бойся, дочка. Это не Глафира страшная, это смерть страшная. А Глафира наша — добрая, любила она тебя очень, я знаю. Как дочку любила. Пойдём…
Вдвоём они вошли в комнату, где в гробу лежала Глафира. При свете лампы лицо её казалось спокойным, даже умиротворённым. Морщины разгладились, губы чуть улыбались. Тося, пересилив страх, подошла ближе, прикоснулась к тёткиной руке — холодной, закостеневшей, и заплакала.
— Тётя Глаша... милая... простите меня, что я не уберегла вас. Может, это моя вина, что с вами такое случилось...
— Не кори себя, дочка, нет твоей вины. Это Глашкина судьба такая. Знать, своё она отжила.
Тося смотрела на тётку и не узнавала: такая она была сейчас чужая, неживая, словно восковая кукла. И только когда Марья поправила платок, и волосы Глафиры выбились на лоб — те самые седые прядки, которые Тося видела каждый день, — сердце её сжалось. Это была она. Её тётя Глаша. Которая никогда больше не встанет, не заворчит, не улыбнётся.
— Мам, можно я тут посижу? — попросила Тося. — Рядом с ней. Одна.
— Посиди, дочка. А я пойду Серёжу покараулю, если проснётся.
Марья ушла, а Тося осталась. Она сидела на табуретке у гроба, смотрела на свечу, что горела в изголовье, и говорила, говорила шёпотом:
— Тётя Глаша, вы простите меня, если что не так... Я очень-очень вас полюбила… Я справлюсь со всеми трудностями, тётя Глаша, я сильная, вы же знаете. Это вы меня научили быть сильной, вы вообще многому меня научили. Спасибо вам… А Серёжа... он будет знать, какая у него была тётя. Я ему часто про вас рассказывать буду, когда он подрастёт. И про то, как вы мне дали крышу над головой, и про то, как носочки ему вязали, и про то, как радовались, когда он родился.
Слезы текли по щекам, но Тося их не вытирала.
— Спите спокойно, тётя Глаша. А мы с Серёжей будем жить. За двоих жить. И за вас тоже. Я обещаю.
Наплакавшись вдоволь у гроба тётки, Тося вернулась в свою комнату.
— Серёжка спит крепко, не просыпался ни разу, - сказала мать.
Тося кивнула и рухнула на свою кровать.
— Ты плачь, дочка, плачь, - погладила её по голове мать. – Со слезами боль выходит…
Марья тихо вышла их комнаты и закрыла за собой дверь. Это Тосе и было нужно, ей хотелось побыть одной, в своих мыслях.
Уснула она только под утро, опухнув от слёз за всю ночь.
Проснулась Тося от резкого стука в дверь — приехал батюшка из соседней деревни, отец Алексей.
Пришла баба Нюра, принесла чистую занавеску на окно — зачем-то. Пришёл Макарыч в чистой рубахе, мял шапку в руках. Пришли ещё соседи, старухи из деревни. В избе стало тесно, шумно. Говорили о Глафире, вспоминали, какая она была, вздыхали, крестились.
Тося с Серёжей ушла в свою комнату и сидела там, прикрыв дверь. Ей казалось, что всё это происходит не с ней, что она смотрит на себя со стороны.
В разгар отпевания приехал отец. Тося увидела его в окно — шёл по тропинке от калитки, ссутулившийся, словно тяжёлую ношу на плечах нёс. Сердце Тоси ёкнуло: как встречать отца? Что ему сказать? Вынести ли Серёжу, показать?
Павел вошёл в сени, помялся, снял шапку, перекрестился. Потом шагнул в избу. Тося не решилась выйти навстречу отцу, ушла вместе с Серёжей в свою комнату и осталась там до конца отпевания.
Отпевание длилось недолго, но Тосе показалось — вечность. Через прикрытую дверь она слышала слова молитвы и не понимала их, только чувствовала, как что-то важное уходит, отрывается, тает, как дым над крыльцом.
Когда батюшка сделал своё дело, в комнату к Тосе пришла мать.
— Дочка, ты хоть выйди, с отцом-то поздоровайся…
Тося вопросительно глянула на мать.
— Да, и Серёжу возьми, - кивнула женщина, поняв молчаливый вопрос дочери.
Тося очень волновалась, дрожащими руками она взяла сына из кроватки. Серёжа не спал, не плакал, а лишь активно махал ручками.
Тося остановилась в нерешительности.
— Иди, дочка, иди, - поддержала её мать. – Будь что будет…
Тося вышла из комнаты, вслед за ней вышла мать, чтобы проверить – всё ли готово к поминальному обеду. Тося только сейчас почувствовала, что в избе пахло киселём, блинами и ещё чем-то горьким, щемящим.
В коридоре стоял отец.
— Здравствуй, папа, - тихо сказала она, опустив голову.
— Здравствуй, - ответил он, не глядя на неё.
— Пап, это… - Тося хотела представить ему внука, но отец схватил её под локоть и затолкал в комнату, плотно прикрыв дверь.
— Ты что за сцену-то при людях решила устроить? – рявкнул он. – Я приехал сюда, чтобы сестру в последний путь проводить, а не для того, чтобы ты мне при всём честном народе своё нагулянное дитя показывала!
Тосе стало больно, обидно. Она отвернулась от отца и подошла к окну.
— Что у вас тут? – в комнату заглянула Марья. – Паша, ты с внуком-то познакомился? – улыбнулась она.
— Не внук он мне! – прошипел Павел и вылетел из комнаты.
Тося беззвучно плакала. Марья подошла к ней сзади, обняла за плечи.
— Ну, не расстраивайся, дочка.
— Я хотела по-хорошему, мам. Хотела Серёжу ему показать, а он…
— Что ж поделать, дочка. Твой отец – такой человек, его не переменишь. Только Глафира порой могла его утихомирить, разговаривала она с ним жёстко, строго. Больше никто с твоим отцом не позволял себе так разговаривать.
— Тётя Глаша… - прошептала Тося, глотая комок слёз. – Она всё могла. Когда мы ехали с ней в роддом, мне казалось, что тётя Глаша даже природную стихию может усмирить…
— Тось, мы на кладбище едем… - вкрадчиво сказала Марья. – Ты оставайся дома, как мы вчера договаривались. Потом мы приедем, помянем нашу Глафиру и… и я поеду домой, в Подгорное… с отцом.
Тося кивнула. На душе было горше горького.
Соседская собака снова завыла, словно провожая Глафиру в последний путь. Но теперь от её воя уже было не страшно. Теперь уже всё равно.
Когда гроб понесли, Тося вышла на крыльцо. Мать обернулась, махнула: "Иди в дом, холодно!" Но Тося стояла. Смотрела, как гроб грузят на сани, как отец с Макарычем увязывают его верёвками, как соседские мужики подхватывают, как сани трогаются и медленно ползут по снежной дороге по направлению к кладбищу.
Тося стояла на крыльце, пока похоронная процессия не скрылась за поворотом. Мороз пробирал до костей, но она не чувствовала холода. В груди было пусто и холодно, как в зимнем поле.
Вернулась в избу, прикрыла дверь и долго стояла в комнате тётки, глядя на опустевшее место, где ещё утром стоял гроб. Теперь здесь было пусто. Только запах ладана и воска ещё держался в воздухе.
Серёжа заплакал в комнате. Тося вздрогнула, сбросила оцепенение и пошла к сыну. Малыш требовал есть, и это было единственное, что сейчас имело значение. Она кормила его, глядя в окно на серое зимнее небо, и думала о том, как теперь жить дальше.
Часа через два вернулись с кладбища. В избе снова стало тесно от людей. Все хотели помянуть Глафиру, сказать о ней доброе слово. Марья хлопотала у стола, расставляла тарелки с кутьёй, блинами, киселём. Тося хотела помочь матери, но всё валилось из рук.
— Тоська, я сама всё сделаю, - сказала мать. – Ты же побьёшь сейчас всё.
— Прости, мам, руки у меня трясутся…
Помогать Марье взялась баба Нюра. Когда всё было готово, и народ расселся за столом, Тося тоже присела на краешек лавки. Серёжа спал в комнате, и она могла помянуть тётю Глашу вместе с людьми. Отец сидел напротив, хмурый, молчаливый, наливал себе стопку за стопкой.
— Хорошая была баба, — говорил Макарыч, вытирая усы. — Строгая, но справедливая. Помню, как она меня летом за сено благодарила. Целый пирог испекла. С капустой. Вкусный такой...
— А как она травы собирала! — подхватила баба Нюра. — Бывало, пойдём в лес, она каждую травинку знает. Эта, говорит, от кашля, эта от живота, эта от головы. Всё знала.
— И настойки какие делала! — добавил кто-то из старух. — У неё от любой хвори средство было.
Тося слушала и удивлялась: оказывается, тётку знали и любили в деревне. Просто она редко выходила в люди, но к ней приходили за советом, за помощью, за лекарством. И она никому не отказывала.
Поминки тянулись долго. Когда народ стал расходиться, отец поднялся из-за стола, подошёл к жене.
— Собирайся, - коротко сказал он и ушёл, не оглядываясь.
Марья засуетилась, подошла к дочери, обняла крепко.
— Ты держись, дочка. Я буду приезжать, как только смогу. Ты пиши мне, с оказией весточки присылай, если что надо будет.
— Хорошо, мам, — кивнула Тося. — Езжай. И… и не ссорься больше с отцом…
Марья перекрестила её, заглянула в комнату к спящему Серёже, перекрестила и его, и вышла. Тося слышала, как затарахтел трактор Макарыча, увозящий родителей. Потом всё стихло.
Она осталась одна.
Впервые в этом доме — совсем одна. Только Серёжа спал в комнате. Тося прошлась по избе, заглянула в комнату тёти Глаши. Кровать была аккуратно застелена, на подоконнике стояла фиалка в горшочке. Тося подошла, потрогала листочки. Живая. Не завяла.
— Я заберу тебя в свою комнату, чтобы за тобой ухаживать, — сказала она цветку. — Тётя Глаша простит, если я её комнату закрою пока. Не могу я тут находиться. Не готова.
Тося взяла горшок с цветком, вышла из комнаты, плотно прикрыла дверь и вернулась к себе. Поставив цветок на подоконник, Тося взяла сына, положила на свою кровать и легла рядом с ним, прислушиваясь к его ровному дыханию, и сама не заметила, как уснула.
