Часть 11. Глава 39
Ординаторская прифронтового госпиталя была местом особенным. Здесь, в относительной тишине, пахло не кровью и антисептиками, а крепким чаем с чабрецом, который неизвестно где добывала старшая медсестра Галина Николаевна Петракова, и – в данный момент – чуть-чуть, едва заметно, одеколоном. Запах этот источал Лавр Анатольевич Бушмарин, только что закончивший трёхчасовую операцию на брюшной полости.
Он сидел за шатким столом, накрытым вытертой клеенкой, и, откинувшись на спинку стула, бережно, кончиками пальцев, поправлял главное свое сокровище и предмет тихой зависти большей части мужчин госпиталя – роскошные, с лихим изгибом, густые офицерские усы. Они были настолько хороши, что совершенно не вязались с обстановкой современного времени. Казалось, их обладатель должен сидеть не в пропитанном потом халате поверх камуфляжной футболки, а в лакированных ботинках и партикулярном сюртуке где-нибудь в купе поезда «Санкт-Петербург – Варшава», попивать кофе и лениво листать «Ниву».
Прозвище Гусар приклеилось к Бушмарину мгновенно, как только он появился в госпитале месяц назад. И дело было не только в усах. Во всей его фигуре – подтянутой, стремительной, с неизменно прямой спиной – чувствовалась порода. Даже усталость после операции не делала его расхлябанным. Он сидел, вытянув длинные ноги, но спина оставалась прямой, а руки с длинными, идеально чистыми пальцами хирурга спокойно лежали на коленях.
Лавр Анатольевич прикрыл глаза, прокручивая в голове только что завершенную работу: «Кишечник ушили чисто, перитонит, кажется, успели купировать... Ране бы теперь не загноиться...» Мысли текли медленно, тяжело, как патока. Он позволил себе расслабиться ровно настолько, чтобы через пять минут встать и пойти в палату к послеоперационным.
В коридоре послышался топот. Не тот размеренный, казенный шаг сестер, а испуганный, сбивчивый перестук резиновых каблуков. Бушмарин открыл глаза ровно в ту секунду, когда дверь ординаторской распахнулась, с силой ударившись о стену. На пороге стояла Аня, санитарка из морга. Маленькая, круглолицая, обычно румяная, сейчас она была белее той простыни, которой накрывают «груз 200». Глаза ее, распахнутые до невозможности, были полны такого животного ужаса, что Гусар мгновенно вскочил.
– Сударыня, что стряслось? На вас лица нет. Обстрел? Убили кого? – поинтересовался хирург, удивлённо подняв брови. Он уже привык к тому, что здешний медперсонал навидался всякого и уже давно ничему не поражается.
Аня открыла рот, но вместо слов выдала только сиплый, сдавленный всхлип. Ее трясло. Мелкая, противная дрожь колотила все тело, так что было слышно, как стучат зубы. Она попыталась сделать шаг и чуть не осела на пол, вцепившись в дверной косяк. Бушмарин мгновенно оказался рядом. Забыв о субординации, подхватил санитарку под локоть сильной уверенной рукой и подвел к столу.
– Голубушка, ну что же вы так. Присядьте, – он практически усадил ее на стул, на котором только что отдыхал сам. Голос его звучал ровно, но в глазах появился стальной блеск – взгляд человека, привыкшего в критической ситуации брать управление на себя. На столе стоял графин с водой и перевернутый стакан. Лавр Анатольевич ловко, одним движением, наполнил его и сунул в дрожащие руки санитарки.
– Пейте. Маленькими глотками.
Аня послушалась, но руки ее тряслись так сильно, что вода выплескивалась через край, заливая халат, а стекло предательски стучало о зубы – цок-цок-цок. Бушмарин придержал стакан снизу, помогая ей. Санитарка сделала несколько глотков, судорожно вздохнула и попыталась заговорить снова, но слова по-прежнему тонули в спазме.
– Так, – Гусар решительно шагнул к шкафчику с медикаментами. – Я сделаю вам укол успокоительного. Абсолютно невозможно вести диалог с человеком в таком состоянии…
– Н-не... – Аня замотала головой так, что сбившаяся косынка съехала набок. – Не-не-не надо, Лавр Анатольевич! Не надо укол! Я… я сейчас...
Она свободной рукой ухватилась за край стола, словно боясь, что он уплывет, и сделала еще глоток. Часть воды потекла по подбородку, но санитарка этого не замечала. Бушмарин терпеливо ждал, стоя рядом. Он видел, что паника отступает, уступая место шоку.
– Анна. Смотрите на меня, – Лавр Анатольевич слегка наклонился, заглядывая ей в глаза. – Вы в госпитале и в полной безопасности, насколько можно быть в безопасности, учитывая наши обстоятельства. Теперь соблаговолите спокойно и внятно рассказать, что произошло. Эмоции опустите, только факты.
Санитарка судорожно сглотнула, провела языком по пересохшим губам и, наконец, обрела голос. Говорила она тихо, срывающимся шепотом, словно боялась, что ее кто-то подслушает:
–Я… в морге была, Лавр Анатольевич. Велели обмыть тело, которое вчера вечером привезли. Боец один. Судя по сопроводительным документам, старший сержант штурмового батальона… Позывной Лис. Я как на него глянула, сразу поняла, с такими ранениями выжить нельзя. Весь в ранах, сплошные порезы да саднены, живого места нет…
Бушмарин слушал внимательно, не перебивая. Он профессиональным взглядом отметил, что зрачки у Ани нормальные, не расширены, дыхание выравнивается. И при этом он невольно повел носом. В госпитале все знали негласное правило: санитары, работающие в морге, народ особый. И порой, чтобы справиться со спецификой своего нелёгкого во всех смыслах труда, они позволяли себе использовать медицинский спирт не по назначению. Но от Ани не пахло ни спиртом, ни даже его парами. Только водным раствором формальдегида.
– Так вот, значит... – продолжала Аня, комкая пальцы. – Я взяла шланг, включила холодную воду. Ну, у нас же там горячей нет, сами понимаете, она же никому там не нужна. И стала его поливать…
– Поливать кого? Шланг? – уточнил Бушмарин.
– Да нет же, того солдата, чтобы смыть, ну, это самое… кровь. А он… он…
Она замолчала, и глаза ее снова округлились.
– Что? – мягко, но настойчиво спросил Гусар.
– Застонал! – выпалила Аня на одном дыхании. – Громко так, на выдохе! А потом... глаза открыл, Лавр Анатольевич! Открыл и смотрит на меня! Пустыми такими, мутными глазами, но смотрит! Я шланг уронила, бежать хотела, а он моргнул! Честное слово, моргнул!
Бушмарин выпрямился. История была дикая. Из ряда вон выходящая. Но Аня была женщиной здравой, истеричкой никогда не слыла, спиртным не злоупотребляла. Просто так, на пустом месте, она бы не прибежала и не стала рассказывать подобные небылицы.
– Вам это случайно не привиделось? – все же спросил он, чтобы убрать последние сомнения. – Может, показалось? Свет там, игра теней или от недосыпа?
– Да не показалось мне! – Аня даже обиженно всхлипнула, но уже без прежней истерики. – Я же не пьющая, товарищ капитан! Своими глазами всё видела!
– Так он, получается, живой? – пораженно переспросил Бушмарин, и его холеная рука непроизвольно дернулась к усам, проведя по ним большим и указательным пальцами, разводя их в стороны от колумеллы, – этот жест всегда успокаивал Гусара. Мысль работала лихорадочно: «Доставлен вчера вечером, сразу признан двухсотым, в приемном покое не смотрели, в морг... Сколько он там пролежал? При минусовой температуре? Если ранения тяжелые, кровопотеря, кома... Да, это возможно. Анабиоз? Замедление всех процессов на холоде... Черт возьми!»
– Что же мы здесь сидим? – рявкнул он, в одно мгновение превратившись из уставшего доктора в человека действия. – Бежим! Скорее!
Он схватил санитарку за руку, рывком поднял со стула и потащил к выходу. Аня, все еще слабая после пережитого, послушно побежала за ним, спотыкаясь на ходу.
– Скорее же, Анна! Каждая минута может стоить ему жизни, если он еще жив!
Они вылетели в коридор. Дежурная сестра у поста удивленно подняла голову и проводила их взглядом. Еще бы! Чтобы хирург, да еще сам Гусар, несся куда-то бегом, схватив за руку санитарку, – такого тут не видывали. Правда, и военврач Бушмарин здесь относительно недавно, а уж к тому, что он ведет себя порой довольно экстравагантно, еще не все привыкли.
Медики пробежали мимо перевязочной, мимо палат, выскочили на улицу. Морозный воздух ударил в лицо. Госпиталь располагался в нескольких приспособленных зданиях и блиндажах. Морг был отдельно и являл собой бункер, углубленный в землю и прикрытый сверху мощными железобетонными плитами. Сделано это было не только для защиты от обстрелов, но и для того, чтобы в подземелье круглый год сохранялась ровная, низкая температура. Сейчас, в начале марта, там и вовсе было как в холодильнике.
По пути им попался фельдшер из приемного покоя, который при виде несущейся пары даже остановился и перекрестился вслед. Аня, тяжело дыша, топала за Гусаром, который по-прежнему не выпускал её ладони. Нырнули под металлический козырек, открыли тяжелую, обитую жестью дверь. В лицо пахнуло сырым холодом и запахом формальдегида, который невозможно ни с чем спутать. Затем спустились по пологой лестнице.
Внутри морга было темно, горела лишь одна тусклая лампочка под потолком, освещая цементный пол и ряды металлических столов. Санитарка указала дрожащей рукой в угол:
– Вон там... у стены... я все вещи его сняла и на стол переложила, чтобы начать обмывать… – зачем-то сообщила она, хотя для военврача смысла в этой информации не было. Но Аня тем самым хотела показать, что рачительно исполняет свои обязанности.
– Включите весь свет, который есть, – приказал он.
Аня кинулась к щитку, начала щёлкать автоматами. Бушмарин, не колеблясь, двинулся вперёд. На столе под покрытой влажными и бурыми пятницами простыней лежало мужское тело. Крупное, мощное. Гусар подошел вплотную и резким движением сорвал ткань, отбросив в сторону. То, что он увидел, заставило даже его, видавшего виды хирурга, внутренне содрогнуться.
Перед ним лежал мужчина атлетического телосложения, лет примерно тридцати. Лицо серое, восковое, с синюшным оттенком. Губы черные, запекшиеся. И раны. Множественные, рваные, уродливые. Минно-взрывное. Осколки порезали лицо, шею, грудь. Левая рука была неестественно вывернута и тоже вся в порезах. Живого места действительно не осталось. Сплошные корки запекшейся крови, смешанной с землей.
Но Бушмарин смотрел не на раны. Он уже прижимал к груди парня, туда, где должно было быть сердце, холодный металл фонендоскопа. Аня затаила дыхание, глядя на хирурга. Секунды тянулись бесконечно.
И тут Лавр Анатольевич услышал. Еле слышно, очень слабо, но довольно ритмично: тук... тук... тук... Сердце работало. Как загнанный мотор, на последнем издыхании, но всё-таки.
– Это невероятно! – выдохнул военврач Бушмарин. – Он жив! Аня, быстро! Беги в хирургический модуль! Реанимационную бригаду сюда! Жигунова давай! Эльвиру Светлову! Носилки! Да не стойте же вы столбом! – От возмущения он даже перешел на «ты».
Аня, поняв, что страхи ее были не напрасны, а, наоборот, подтвердились, рванула обратно с такой скоростью, с какой, наверное, еще никогда не бегала. Гусар остался один в морге, рядом с «трупом», у которого билось сердце. Он нащупал пульс на сонной артерии. Есть. Слабый, нитевидный, едва прощупывается. Дыхание? Военврач наклонился ухом к бледным, искусанным губам. Еле слышное, поверхностное выдох. Боец был в глубочайшей коме, на грани жизни и смерти. Температура тела была ледяной на ощупь – сказалось многочасовое лежание в холоде.
– Ну, держись, старший сержант, – тихо сказал Бушмарин, глядя в безжизненное лицо. – Ты такой бой дал смерти, что она от тебя отступила. Теперь наша очередь.
Гусар поверхностно осмотрел раны. Они были ужасны, но главная опасность сейчас таилась не столько не в них, а в том, что организм на грани – средняя гипотермия. Холод замедлил все процессы, сыграл роль консерванта, но он же и добивал парня. Согревать нужно было крайне осторожно, чтобы не вызвать коллапс сосудов.
Ждать пришлось недолго. Минут через пять в дверях морга загрохотали шаги. Вбежали запыхавшиеся военврачи. Первым – Жигунов, за ним – реаниматолог Эльвира Светлова. Замыкали процессию Аня и двое санитаров с носилками.