В книгу Тэффи «Моя летопись» (серия «Мой 20 век», не путать с изданием в формате «Роман-газеты», в которое вошла только та часть воспоминаний, где Тэффи описывает свои гастроли по югу России в 1919 году; я об этом издании писала здесь):
вошли воспоминания писательницы о литераторах Серебряного века, с которыми ей довелось встречаться, общаться, дружить. Основная часть воспоминаний написана Надеждой Александровной во второй половине 40-х годов, то есть, когда ей было уже за 70.
Но начинается повествование с моментов собственного детства: как так получилось, что Надежда Лохвицкая, дочь почтенного адвоката Александра Владимировича Лохвицкого, стала писательницей-юмористкой Тэффи? Почему взяла именно такой псевдоним? Вроде, история эта давно известная, но тем не менее, не так давно одна высокообразованная дама уверяла меня, что премия ТЭФИ названа в честь писательницы Тэффи.
«Прятаться за мужской псевдоним не хотелось. Малодушно и трусливо. Лучше выбрать что-нибудь непонятное, ни то ни се.
Но — что? Нужно такое имя, которое принесло бы счастье. Лучше всего имя какого-нибудь дурака — дураки всегда счастливые.
За дураками, конечно, дело не стало. Я их знавала в большом количестве. И уж если выбирать, то что-нибудь отменное. И тут вспомнился мне один дурак, действительно отменный и вдобавок такой, которому везло, значит, самой судьбой за идеального дурака признанный.
Звали его Степан, а домашние называли его Стеффи. Отбросив из деликатности первую букву (чтобы дурак не зазнался), я решила подписать пьеску свою «Тэффи» и, будь что будет, послала ее прямо в дирекцию Суворинского театра».
Но тут же, в этом же эпизоде Тэффи даёт нам сразу две дополнительные версии происхождения своего псевдонима: у Киплинга в рассказе «Откуда взялись броненосцы» был персонаж Тэффи, а у Джорджа Дюморье в романе «Трильби» фигурирует песенка про валлийца Тэффи, который был вором. Так что на наше усмотрение представлены три версии, можно выбирать любую.
Говоря о профессии писателя, Надежда Александровна констатирует:
«Творческая работа разбивает и измучивает человека до последнего предела…
Нервное напряжение во время работы у многих напоминает какое-то припадочное состояние, транс, при котором проявляются разные причуды. Один не может писать, если в комнате открыта дверь, другой — если в квартире никого нет. Третий может писать только в кафе на террасе и чтобы мимо ходили люди. Леонид Андреев работал только ночью, шагал по большому темному кабинету и диктовал переписчице, сидевшей у крошечной лампочки. Достоевский диктовал, лежа в постели, повернувшись лицом к стене. Эдгар По ставил ноги в холодную воду. Алексей Толстой клал на голову мокрую тряпку. Впрочем, легче перечислить писателей без причуд, чем с причудами».
А что такое вдохновение? Придёт ли оно в процессе планомерной, постоянной напряжённой работы, или же его приход непредсказуем? Или можно стимулировать приход вдохновения? Но чем? Деятели Серебряного века были в этом вопросе большими затейниками, мы в курсе!
«Это, конечно, странно, но бессонная ночь, беспутная жизнь, суматоха, неразбериха, когда человеку мешают сесть за письменный стол, какие-нибудь полотеры грохочут в соседней комнате, — неожиданно разгорается фантазия, и человек ждет только момента, когда сможет устроиться и записать то, что «накатило». Устроится соответственно своим причудам и будет работать».
А дальше Тэффи рассказывает о литераторах своего времени, которых она знала, и об их странностях и причудах: Куприн, Георгий Чулков, Мейерхольд, Фёдор Сологуб, Алексей Толстой, Мережковский и Гиппиус, Бальмонт, Аркадий Аверченко, Леонид Андреев, Гумилёв и Ахматова, Михаил Кузмин, многие другие.
О Куприне написано много, и практически все, писавшие о нём, говорят о его пьяных выходках, о его буйном нраве, о его жестокости. Тэффи же, зная о пороках Куприна, старается найти в писателе что-то хорошее:
«Это — сочетание скрытой душевной нежности с безудержным разгулом и порою даже жестокостью — это все мог бы выдумать или Гамсун, или Джек Лондон…
Куприн искренне радовался чужому успеху, как художественному, так и материальному. Он не был завистлив и у многих оставил о себе хорошую память. Занимая одно из первых мест в нашей литературной семье, он был необычайно скромен и доступен. К нему приходили маленькие писатели, и всех он принимал радушно и добродушно».
Многие отмечали, что Куприн определяет людей по запаху. Говорит об этом и Тэффи, и этот эпизод, кстати, как раз вовсе не говорит о доброте и душевной нежности Александра Ивановича:
«Помню, как-то в обществе показала я ему красивую даму.
— Что скажете, Александр Иванович, правда, хороша?
Ответил отчетливо и громко:
— Дура собачья. У нее от морды редькой пахнет».
Что интересно: вторую жену Куприна звали Елизавета Морицовна Гейнрих, но Тэффи почему-то называет её Елизаветой Маврикиевной. Или в те времена так её называли для большего соответствия русскому уху?
О Мейерхольде:
«Он сам выбрал свою судьбу. Работал у большевиков, как ему хотелось. Потом, как водится, оказался, к полному своему удивлению, иностранным шпионом, был арестован. Какой именно смер_тью он у_мер, никто не знает. Знают только, что такую смер_ть не называют «своей»».
Теперь-то мы знаем, как у_мер Мейерхольд. Как и многие, он был расст_релян. 2 февраля 1940 года. Меня всегда занимал вопрос: неужели советская власть так боялась даже не реальных врагов, а актёров, режиссёров? Ну что мог сделать 66-летний, явно психически неуравновешенный режиссёр? Какая от него могла исходить опасность для страны? В крайнем случае могли его просто уволить, запретить пьесы в его постановке. Но расст_рел?..
Об Алексее Толстом и Мережковских:
«Мережковские Толстого не любили.
— Пошляк. Хам.
Уж очень они были литературно несходны.
Персонажи Толстого были все телесные, жизненные.
У Мережковского не люди, а идеи. Не события, а алгебраические задачи. Развертывались скобки, проверялись вычисления, обличался антихрист.
Если бы Толстой писал про Савонаролу, он бы у него непременно ел бы какую-нибудь акулу с чесноком и пахнул бы прогорклым постным маслом. Чувствовалось бы живое тело. Человек.
У Мережковского:
Небо вверху, небо внизу,
Если поймешь — благо тебе.
У Толстого не найдешь неба ни вверху, ни внизу. Но через землю, поданную талантом автора, постигается многое, на что он, может быть, и сам не рассчитывал.
Ясно, что Мережковский и Толстой были друг другу полярно противоположны, а потому и неприятны.
Кто-то пустил про Толстого словцо: «Нотр хам де Пари», пародируя название романа Гюго. Мережковским это нравилось».
Алексей Николаевич был человеком простым, любил приврать, не гнушался присвоить чужое, и, будучи в Париже, своим простецким отношением к людям обидел многих. Тэффи выдвигает версию, что одной из причин возвращения Толстого в Россию стало именно то, что его невзлюбили в эмиграции столь многие, что ему не оставалось ничего другого, как вернуться на родину. Впрочем, умение приспосабливаться было одной из сильных черт Толстого, и он прекрасно устроился и в советской России.
«В России в своих новых романах он очень нехорошо отзывался о бывших своих друзьях, которым в свое время многим был обязан. Но он этим никого не удивил и не огорчил. Его понимали и по-прежнему прощали».
Мне было, пожалуй, интереснее всего читать главы о Мережковском и Гиппиус – эта супружеская чета удивляла многих своей оторванностью от реальной жизни.
«Жили Мережковские странно и до такой степени реальной жизни не понимали, что даже удивительно было слышать из уст Мережковского такие простые слова, как «уголь», «кипяток», «макароны». Еще «чернила» легче было вынести — все-таки это слово имеет отношение к писанию, к идее… Жили они оба в мире идей, ни человека, ни жизни они не видели и совершенно не понимали. В их писаниях вы не найдете ни одного живого человека. З. Гиппиус откровенно признала, что я права, утверждая, что в ее рассказах действуют не люди, а идеи».
Всегда уверенные в своей правоте, Зинаида Николаевна и Дмитрий Сергеевич, кажется, вполне искренне считали, что они никому и ничего не должны, а, напротив, им должны все. Живя во французской эмиграции, они отказывались платить за отели и бытовые услуги, и не просили, а прямо приказывали, чтобы все приходящие к ним приносили им продукты питания. Свои интересы они ставили выше всего прочего.
«Внешность у Мережковского была особенная. Маленький, худенький, последние годы совсем искривленный, но примечательно было не это — его лицо. Оно было мертвенно-бледно, с ярко-красным ртом, и когда он говорил, были видны также красные десны. В этом было что-то жуткое. Вам_пир.
Он никогда не смеялся. Вообще они оба абсолютно не понимали юмора. Мережковский даже как-то злобно не понимал. Иногда нарочно расскажешь им какую-нибудь очень смешную историю, просто чтоб посмотреть, что из этого выйдет. Полное недоумение».
Не лучше и про Зинаиду Гиппиус, хотя Тэффи пишет о том, что они подружились. Вероятно, это было позже.
«Когда нас выселили из «Мэзон Баск», Мережковским повезло. Они нашли чудесную виллу с ванной, с центральным отоплением. А мне пришлось жить в квартире без всякого отопления. Зима была очень холодная. От мороза в моем умывальнике лопнули трубы, и я всю ночь собирала губкой ледяную воду, и вокруг меня плавали мои туфли, коробки, рукописи, и я громко плакала. А в дверях стояла французская дура и советовала всегда жить в квартирах с отоплением. Я, конечно, простудилась и слегла. Зинаида Гиппиус навещала меня и всегда с остро-садистским удовольствием рассказывала, как она каждое утро берет горячую ванну, и как вся вилла их на солнце, и она, Зинаида Николаевна, переходит вместе с солнцем из одной комнаты в другую, так как у них есть и пустые комнаты.
Жилось голодно. В лавках, кроме рютабага, ничего не было. И с такой же садистской радостью рассказывала З. Н., что Злобин добыл кролика, «огромного, как свинья». Рассказывала несколько раз. Я слушала ее сочувственно. Я понимала, в чем дело. Ей хотелось, чтобы я позавидовала.
Когда-то было ей дано прозвище Белая Дьяволица. Ей это очень нравилось. Ей хотелось быть непременно злой. Поставить кого-нибудь в неловкое положение, унизить, поссорить».
Рютабаг – это репа, я посмотрела в словаре.
Но самое главное, что отметила Тэффи в отношениях Мережковского и Гиппиус – это их слияние друг с другом, невероятное единство их душ, их единомыслие, и, конечно, их любовь. Они нашли друг друга, они были равны по развитию, по уровню интеллекта, они были единым целым.
А с каким восторгом пишет Тэффи о таланте Бальмонта!
«Бывают стихи хорошие, отличные стихи, но проходят мимо, умирают бесследно. И бывают стихи как будто банальные, но есть в них некая радиоактивность, особая магия. Эти стихи живут. Таковы были некоторые стихи Бальмонта…
Бальмонта часто сравнивали с Брюсовым. И всегда приходили к выводу, что Бальмонт истинный вдохновенный поэт, а Брюсов стихи свои высиживает, вымучивает. Бальмонт творит, Брюсов работает. Не думаю, чтобы такое мнение было безупречно верно. Но дело в том, что Бальмонта любили, а к Брюсову относились холодно».
(Но зато какая у Брюсова проза!)
Интересный момент: упоминая, что Бальмонт был отличным переводчиком, Тэффи пишет, что ему очень подходит стихотворение Бодлера «Альбатрос». Наверняка же она знала и другие переводы этого знаменитого стихотворения! Я же, читая разные переводы, всё же выделила перевод Мережковского. А вот версия Бальмонта (в воспоминаниях Тэффи этого текста нет, я нашла его сама):
Альбатрос.
Над пустыней ночною морей альбатрос одинокий,
Разрезая ударами крыльев солёный туман,
Любовался, как царством своим, этой бездной широкой,
И, едва колыхаясь, качался под ним Океан.
И порой омрачаясь, далёко, на небе холодном,
Одиноко плыла, одиноко горела Луна.
О, блаженство быть сильным и гордым и вечно свободным!
Одиночество! Мир тебе! Море, покой, тишина!
1899 г.
Но это совсем не перевод, а своя вариация на тему гордой птицы! Но стихотворение мне очень понравилось, потому что в нём нет описаний унижений и мучений альбатроса. У Тэффи, однако, читаем:
«Ни к какому поэту не подходило так стихотворение «Альбатрос», как к Бальмонту.
Величественная птица, роскошно раскинув могучие крылья, парит в воздухе. Весь корабль благоговейно любуется ее божественной красотой. И вот ее поймали, подрезали крылья, и, смешная, громоздкая, неуклюжая, шагает она по палубе, под хохот и улюлюканье матросов».
Откуда она это взяла? Нет этого у Бальмонта!
О двух переводах бодлеровского "Альбатроса" я писала здесь:
Леонид Андреев в изображении Тэффи – человек с большими странностями, типичный неврастеник, к тому же с полностью сбитым ритмом жизни.
«Леонид Андреев вставал в 8 часов вечера. Пил свой «утренний кофе» и шел заниматься. В час ночи завтракал, в 6 утра обедал, в одиннадцать утра ложился спать.
Работал он в своем длинном темном кабинете, увешанном картинами собственной фантазии. Он был недурной художник-любитель. Картины эти были всегда прикрыты темными занавесками, которые он отдергивал только перед избранными.
Произведения свои он диктовал переписчице по ночам, шагая по темному кабинету. Маленькая лампочка горела только около пишущей машинки. Все располагало к глубокой неврастении».
Но Леонид Андреев, несмотря на весь его негатив, на его тягу к тёмным сторонам жизни, был в предреволюционной России невероятно популярен. Его читали, его пьесы шли в театрах с большим успехом, ему поклонялись, за ним шли толпами.
«Леонида Андреева очень ценили читатели, а следовательно, и издатели. Он первый смог на деньги, заработанные литературным трудом, построить за шестьдесят тысяч собственную дачу в Финляндии…
Андреев был наш русский Метерлинк. Интересный писатель и в своем роде единственный.
И подражателей у него не было».
О Гумилёве:
«Я очень любила Гумилева. Он, конечно, был тоже косноязычным, но не в очень сильной степени, а скорее из вежливости, чтобы не очень отличаться от прочих поэтов».
О косноязычии Гумилёва говорил, кстати, и Николай Чуковский в своих воспоминаниях.
«Гумилев держал себя просто. Он не был красив, немножко косил, и это придавало его взгляду какую-то особую сторожкость дикой птицы. Он точно боялся, что сейчас кто-то его спугнет. С ним можно было хорошо и просто разговаривать. Никогда не держал себя мэтром».
А вот ещё о косноязычии тех времён (кто-то модничал, а кто-то действительно нуждался в занятиях с логопедом):
«О Кузмине говорили, что он кривляется, ломается, жеманничает.
В начале салонной его карьеры можно было подумать, что ломается он, вероятно, просто от смущения. Но потом, так как манера его не изменилась, уже стало ясно, что это не смущение, а манера обдуманная, которая так ясно всеми одобряется, что исправлять ее было бы непрактично. Но заикался и шепелявил он уже вполне искренне. Между прочим, тогда многие из наших поэтов были косноязычными. Это очень ярко выяснилось, когда Федор Сологуб пригласил их участвовать в представлении его пьесы. Удивительно, какая оказалась у всех каша во рту. Так, Сергей Городецкий ни за что не мог выговорить слова «волшебный». Он отчетливо говорил «ворфебный»».
Про Михаила Кузмина Тэффи написала правдиво-уклончиво, но кто в теме, тот поймёт и улыбнётся:
«Кузмин никогда не бывал один. У него была своя свита — все начинающие поэты, молодые, почти мальчики, целая беспокойная стайка, и все, или почти все, почему-то Юрочки. Были между ними и такие, которые стихов пока что еще не писали, но во всем остальном были совсем определенные поэты. Немножко жеманились, немножко картавили, и все обожали Оскара Уайльда. Не все, конечно, читали его произведения, но зато все твердо знали, что он был влюблен в молодого лорда Дугласа. В нашем кругу лордов не было, но они были, завитые, томные, кружевные и болезненно-бледные, в мечтах и стихах у Юрочек».
С особым интересом прочла я и воспоминания Тэффи об Аркадии Аверченко, поскольку именно книга Виктории Миленко об Аверченко, о которой я писала вчера, натолкнула меня на мемуары Тэффи.
Эта глава в книге – одна из немногих, где Тэффи называет точную дату знакомства и описываемых событий – 1909 год, когда оба – и Тэффи, и Аверченко начинали свою литературную карьеру.
Правда, ничего нового для себя я в воспоминаниях Тэффи не увидела, поскольку эта глава была максимально использована Викторией Миленко при написании её монографии об Аверченко.
Читать воспоминания Тэффи о современниках было очень приятно и комфортно, потому что ни о ком не было сказано ею ни одного злого слова. Даже о тех, о ком Надежда Александровна говорит без особой любви, она не говорит с ненавистью, со злостью, с презрением, но всегда с пониманием и с желанием найти человеку оправдание, найти в нём хорошее, а плохое постараться воспринять с юмором и сочувствием.
Другие очерки Тэффи – о предреволюционном Петербурге, о её общении с Лениным (упомянут «узкий лукавый взгляд» вождя) – мне лично читать было не очень интересно: они сумбурны, непонятны. Но, наверное, суть тех сумбурных месяцев передана в них верно.
О Ленине:
«Внешность его к себе не располагала. Такой плешивенький, коротенький, неряшливо одетый мог бы быть служащим где-нибудь в захолустной земской управе. Ничто в нем не обещало диктатора. Ничто не выражало душевного горения. Говорил, распоряжался точно службу служил, и казалось, будто ему и самому скучно, да ничего не поделаешь…
Как оратор Ленин не увлекал толпу, не зажигал, не доводил до исступления, как, например, Керенский, в которого толпа влюблялась и плакала от восторга. Я сама видела эти слезы на глазах солдат и рабочих, забрасывавших цветами автомобиль Керенского на Мариинской площади. Ленин очень деловито долбил тяжелым молотом по самому темному уголку души, где прячутся жадность, злоба и жестокость. Долбил Ленин и получал ответ без отказа:
— Будем грабить, да еще и убьем!
Друзей или любимцев у него, конечно, не было. Человека не видел ни в ком. Да и мнения о человеке был довольно низкого. Сколько приходилось наблюдать, он каждого считал способным на предательство из личной выгоды. Всякий был хорош, поскольку нужен делу. А не нужен — к черту. А если вреден или даже просто неудобен, то такого можно и придушить. И все это очень спокойно, беззлобно и разумно. Можно сказать, даже добродушно. Он, кажется, и на себя смотрел тоже не как на человека, а как на слугу своей идеи. Эти одержимые маньяки очень страшны.
Но, как говорится, победителей не судят».
Из других исторических личностей отдельные очерки Тэффи посвятила Распутину, с которым у неё были две встречи.
«Человек этот был единственным, неповторяемым, весь словно выдуманный, в легенде жил, в легенде умер и в памяти легендой облечется.
Полуграмотный мужик, царский советник, греховодник и молитвенник, оборотень с именем Божьим на устах».
Тэффи запомнила слова, которые сказал ей Распутин:
«Помни, умница: убьют Распутина — России конец. Вместе нас с ней и похоронят».
О многих людях написала Тэффи, не написала только про себя: про свои влюблённости, про мужа, про поклонников, про детей, в конце концов. Заканчивается книга грустно, но мудро.
«Есть еще немногое, что сберегла память, но и это понемногу, даже довольно быстро, теряет значение, тускнеет, уходит, вянет и умирает.
Грустно блуждать по этому кладбищу усталой памяти, где все обиды прощены, грехи безмерно оплачены, загадки разгаданы и тихо обволакивают сумерки покосившиеся кресты когда-то оплаканных могил».
