Эти воспоминания Надежды Александровны Тэффи (Лохвицкой, Бучинской) написаны в 1930 году и рассказывают о коротком, но поворотном периоде в жизни писательницы – конец 1918 – первая половина 1919 года.
Если мы заглянем в биографию Надежды Александровны, к примеру в Википедию, то это будет всего одно предложение:
«В конце 1918 года вместе с А. Аверченко Тэффи уехала в Киев, где должны были состояться их публичные выступления, и после полутора лет скитаний по российскому югу (Одесса, Новороссийск, Екатеринодар) добралась через Константинополь до Парижа».
Но в это предложение вместились полтора года сомнений и недоумений, незнаний и растерянности, страха и неприятия, горечи и отчаяния.
Надежда Александровна поехала в Киев на гастроли в самое неподходящее для этого время. Даже не для заработка или славы, а просто испугавшись приближающегося голода. А тут и неразбериха, и банды, и мародёры, и немцы, и путешествие с пересадками в товарном вагоне… Наверное, только пронырливость их с Аверченко антрепренёров спасла их от грабителей, от ареста и вообще от верной смерти.
А в Киеве… пока было сыто, но...
«Всюду немецкие полицейские, чисто вымытые, крепко вытертые, туго набитые украинским салом и хлебом… Весь мир (киевский) завален, перегружен снедью. Из всех окон и дверей – пар и чад. Магазины набиты окороками, колбасами, индюками, фаршированными поросятами…»
Просто праздник… Пока. Но и сюда приближалась война.
В Киеве с антрепренёром пришлось расстаться. А дальше понесла жизнь Надежду Александровну сначала в Одессу, а потом и дальше… На пароходе из Одессы в Новороссийск (плыли около двух недель!), оттуда планировала плыть во Владивосток, чтобы через Сибирь вернуться в Москву, но не сбылось. Другой пароход увёз их, растерянных и неприкаянных, в Константинополь, а оттуда уже разошлись русские беженцы по всему миру.
Но как же они спешили уехать, уплыть! Готовы были сами грузить уголь в трюм парохода (и грузили, а что делать?), сами добывать себе пропитание в плавании (и сами пекли на пароходе хлеб и чистили рыбу), лишь бы скорее покинуть родной берег! Но некоторые и здесь пытались показать, что они выше других.
«- Какие основания? – заревел кряжистый господин. – А такие, что я дворянин и помещик и никогда в жизни не работал, не работаю и не буду работать. Ни-ко-гда! Зарубите себе это на носу… Наймите людей, устройтесь как-нибудь. Мы жили в капиталистическом строе, в этих убеждениях и я желаю оставаться. А если вам нравится социалистическая ерунда и труд для всех, так вылезайте на берег и идите к своим, к большевикам. Поняли?»
Никак не мог понять кряжистый господин, что бежит-то он именно от тех, кого всегда считал своей прислугой; от пролетариата, которого презирал, но и боялся до смерти.
«Катились мы все с севера, вниз по карте. Сначала думали, что посидим в Киеве, да и по домам. Я ещё дразнила братьев-писателей: «Что! Довёл нас язык до Киева?»
Погнало нас вниз, прибило к морю, теперь, значит, надо вплавь. Но куда?»
Одинокая, не очень молодая женщина – как смогла она уцелеть в этом вихре гражданской войны? И не только уцелеть, но и не растерять жизненных сил и чувства юмора. Быть может, только это и помогло ей выжить в то сумасшедшее время. Ну и ещё, конечно, неведение. Если бы знала она тогда, что уезжает из России навсегда, наверное, больше горечи звучало бы в её словах. Ведь все тогда думали, что смута продлится в России недели две, не больше, ну от силы месяц, а потом всё вернётся на круги свои, и снова будет спокойная весёлая жизнь, театры и рестораны, книги и гонорары, пирожные и устрицы…
Именно эта тема громче всего звучит в воспоминаниях Тэффи: скорее бы всё это закончилось! И спасали её, наверное, лишь воспоминания о той ушедшей, спокойной и обеспеченной жизни с её приметами, с её радостями и приятными сердцу вещами. Как красиво описывает она историю чёрного опала, который остался у неё от её друга, обозначенного лишь буквой М.!
Но и другие приметы смутных времён разглядела я в воспоминаниях Тэффи. В частности, бросилось в глаза, что именно представители богемы первыми побежали с раздираемой войной родины. Артисты, певцы, сопровождаемые импрессарио и антрепренёрами, которые даже в этих обстоятельствах пытались извлечь свою выгоду. А более сметливые представители средних классов смекнули, что в данных обстоятельствах неплохо прикинуться теми же артистами и ускользнуть от возможных неприятностей.
«Сбегались в Одессу новые беженцы, москвичи, петербуржцы, киевляне.
Так как пропуски на выезд легче всего выдавались артистам, то – поистине талантлив русский народ! – сотнями, тысячами двинулись на юг оперные и драматические труппы.
- Мы ничего себе выехали, - блаженно улыбаясь рассказывал какой-нибудь скромный парикмахер с Гороховой улицы. – Я – первый любовник, жена – инженю, тётя Фима – гран-кокет, мамаша – в кассе и одиннадцать суфлёров. Все благополучно проехали. Конечно, пролетариат был слегка озадачен количеством суфлёров. Но мы объяснили, что это самый ответственный элемент искусства. Без суфлёра пьеса идти не может. С другой стороны, суфлёр, сидя в будке и будучи стеснён в движениях, быстро изнемогает и должен немедленно заменяться свежим элементом.
Приехала опереточная труппа, состоящая исключительно из «благородных отцов».
И приехала балетная труппа, набранная сплошь из институтских начальниц и старых нянюшек…
Все новоприбывшие уверяли, что большевистская власть трещит по всем швам и что, собственно говоря, не стоит распаковывать чемоданы. Но всё-таки распаковывали»
Как оговаривает сама Тэффи в предисловии к «Летописи», здесь читатель не найдёт прославленных героических фигур эпохи, а увидит лишь простых, «неисторических» людей Но всё же упоминает Надежда Александровна и некоторых исторических деятелей, оставивших свой след в эпохе. Это и военный губернатор Одессы Алексей Николаевич Гришин-Алмазов, и Ксения Ге (Голберг), следователь кисловодской ЧК, повешенная белыми в Кисловодске, и мнемотехник-ясновидящий Арман Дюкло.
Ну и, конечно, присутствуют на страницах воспоминаний Тэффи Аркадий Аверченко, Максимилиан Волошин, Иван Бунин, Влас Дорошевич, поэтесса Кузьмина-Караваева (будущая мать Мария).
Но особенно тёплые слова достались младшей сестре Надежды Александровны – Елене, которая в то время, как Тэффи правдами и неправдами добывала себе место на отбывающий пароход, умирала в Архангельске.
«Да, вихрь определял нашу судьбу. Отбрасывал вправо и влево.
Четырнадцатилетний мальчик, сын расстрелянного моряка, пробрался на север, разыскивая родных. Никого не нашёл. Через несколько лет он был уже в рядах коммунистов. А семья, которую он разыскивал, оказалась за границей. И говорит о мальчике с горечью и стыдом…
Актёр, певший большевистские частушки и куплеты, случайно застрял в городе после ухода большевиков, переделал свои частушки на антибольшевистские и навсегда остался белым…
Очень мучились крупные артисты, оставшиеся на юге вдали от родных и театров. Совершенно растерянные кружились они в белом вихре. Потом, сорвавшись, неслись безудержной птичьей тягой через реки и пожары в родной скворечник»
Но даже в этом по сути своей невесёлом повествовании Тэффи остаётся верна себе: её юмор, хоть и с явными нотками грусти, присутствует во всём тексте воспоминаний. Нельзя не улыбнуться, читая о бурной деятельности антрепренёров Гуськина и Русланского (Гольдшмукера), о тех дельцах, которые даже в таких условиях находили выход своему коммерческому таланту и зарабатывали на бедах своих же сограждан.
«Гляжу, закрыв глаза, в зелёную прозрачную воду глубоко подо мной. Плывёт весёлая стая мелких рыбок. Плывёт косяком. Ведёт весь косяк, очевидно, какой-нибудь рыбий мудрец и пророк. Как трепетно, покорно вся стайка мгновенно повинуется малейшему его движению. Он вправо – все вправо. Он назад – все назад. А ведь стайка большая. Начни считать – штук шестьдесят. Кружатся, сигают в стороны, поворачивают… Ой, рыбы, рыбы, а не дурак ли он, это ваш передовой пророк и философ?..»
Да, бывает так и в человеческом обществе. Но история не знает сослагательного наклонения.
В 1920 году Надежда Тэффи была уже в Париже, где в 1931 году выйдут отдельной книгой ее «Воспоминания», до этого главами выходившие в эмигрантской газете «Возрождение».
