Я задумался. Куда же я хочу попасть? Домой, конечно! Домой…
В уютную полутьму давно не убиравшейся комнаты, надежно отгороженной от уличной жизни плотными шторами. От уличной жизни? Или от жизни вообще? Я ведь не просто так увлекся этой Игрой – я в ней прятался от суровой реальности и от осознания собственной участи неудачника. Свел общение с миром до минимума. Конечно, суровая реальность в лице родителей не оставляла попыток меня вразумить, воспитать, направить на путь истинный, пробудить совесть. Я вяло отбивался, чувствуя себя кем-то вроде камбалы, которую тащат из воды, подцепив на крючок. В камбалу я превратился после того, как потерял работу. Нет, плавники и жабры отросли не сразу! Сначала я трепыхался: разослал резюме, сходил на парочку собеседований, находил подработку на удаленке, в общем, как-то перебивался, благо родители помогали. Конечно, им скоро надоело помогать великовозрастному балбесу. Потом я расстался с девушкой. Не сказать, чтобы я был так уж сильно в нее влюблен, но встречались мы давно, и дело явно продвигалось в сторону свадьбы, что я обреченно воспринимал как неизбежность, поскольку всегда предпочитал плыть по течению и не сопротивляться. Да с моими родителями иначе и не получалось.
На самом деле все началось со смерти бабушки. Она скончалась внезапно, и ее уход стал для меня шоком. Родители были вечно заняты работой, так что бабушка меня вырастила. Она всегда жила отдельно, но неподалеку, и либо забирала меня к себе, либо приходила к нам, когда родители уходили на работу: я много болел и часто пропускал детский сад и школу.
Без бабушки моя жизнь словно превратилась в распускающееся с каждым днем вязанье – я не дал родителям выкинуть наполовину связанный бабушкой шарф, который так и остался лежать в корзинке для рукоделия вместе со спицами и разноцветными клубками. Впрочем, я не дал им выкинуть ничего вообще, сказав, что сам разберусь: квартиру бабушка завещала мне. Она умерла на восемьдесят третьем году – хорошая, долгая жизнь. «Вовремя ушла!» – говорили они на поминках. Так что родителям моя скорбь казалась чрезмерной и свидетельствовала о моем инфантилизме.
Моей подруге тоже казалось странным, что тридцатилетний мужик так переживает из-за смерти бабки – с этого и начались наши с ней размолвки, завершившиеся эпическим расставанием. Подруга напросилась ко мне «на новоселье». Я почему-то очень не хотел приводить ее в свое новое жилье, словно предчувствовал, чем это может закончиться. Подруга по-хозяйски расхаживала по квартире, осматриваясь, а я вдруг увидел обстановку ее глазами: потолки с пятнами на побелке, истертые полы, старая мебель, ветхие коврики, старомодные светильники, нелепые безделушки…
– Что ж, миленько, – сказала подруга, вертя в руках бледно-зеленую вазочку начала прошлого века. – Но ремонт определенно нужен. А для начала надо повыбрасывать весь этот хлам. Хотя… Шкафчик вполне ничего, винтажный такой. Винтаж теперь в моде. Только хорошо бы его обновить слегка. И комодик неплох. Ламповый! Но ковры – это отстой полный…
И тут я решительно произнес:
– Знаешь, я сам разберусь со своей обстановкой.
– Ты? Разберешься? Ой, кто бы говорил! Да без меня ты тут паутиной обрастешь и плесенью покроешься.
– Да уж как-нибудь не обрасту.
– Ну что ты уперся? Далось тебе это барахло!
– Это не барахло, а память о бабушке.
– О бабушке? Мальчик, тебе что, три годика, чтобы ты так сокрушаешься? Бабке было сто лет в обед, а ты…
Я встал, прошел в прихожую и распахнул входную дверь:
– Будет лучше всего, если ты прямо сейчас уйдешь.
– В смысле? – опешила девушка.
– В прямом. Уходи.
И добавил по-английски – мне всегда нравилось, как это звучит в фильмах:
– Just now!
И она ушла, возмущенно хлопнув дверью. Правда, потом несколько раз звонила, но я сбрасывал звонки. Сначала я почувствовал неимоверное облегчение. А потом затосковал. Нет, не по ней. Это была тоска по близкому человеку, такому, как бабушка. Понимающему, любящему… любимому. Но я не собирался мириться с бывшей девушкой – нет обстановки, и это не мебель, как сказала бы бабушка. И тут как раз подвернулась эта Игра, благодаря которой я обрел новых друзей и новые впечатления.
К тому же, Белая Сова напоминала мне бабушку! Нет, правда: у бабушки была такая же округлая голова с гладко зачесанными седыми волосами, светло-карие глаза и очки с круглыми стеклами. А уж когда она накидывала на плечи большую белую вязаную шаль – ну вылитая сова! Я иногда так и называл бабушку: «Моя совушка». Как мне ее не хватало!
Уходя в Игру, я чувствовал себя смелым исследователем неизведанных земель, но, конечно, совсем оторвался от реальности, в которой по-прежнему оставался никчемным неудачником и плохим сыном. Хочу ли я вернуться вот в это всё? Пожалуй, нет. Но, может быть, я вернусь другим? Вдруг Игра меня изменила, и я сумею справиться со своей жизнью? Пожалуй, теперь я знаю, чем хотел бы заниматься…
Остаток дня я провел в подобных размышлениях, да так задумался, что сам не заметил, как оказался в номере своего отеля. Машинально разделся и улегся спать – а что еще делать-то? Утро, как известно, вечера мудренее. Но заснуть не удавалось: какая-то неуловимая мысль не давала мне покоя. Что-то я заметил странное в окружающей действительности…
Ага, что-то! Да тут ВСЁ странное.
Хотя бы то, что за два дня блужданий мне не встретилось ни одно транспортное средство. Даже на велосипеде никто не проехал. И что-то мне еще ни разу не попалось на глаза… И тут меня осенило! Мир, куда я попал, был очень ярким. Вывески, товары в витринах, одежда прохожих, посуда в кафе, простыни в номере – все было разноцветное и новое, не затёртое и не заношенное. Но ни разу я не увидел ни одного предмета белого, черного или красного цветов. Каких только оттенков розового и бордового не встречалось, а чисто красный не попадался. Я тут же вспомнил немолодую парочку, встреченную на маленькой площади у фонтана: толстушка в кислотно-розовом платье и ее кавалер в бордовом пиджаке, синих брюках и розовой рубашке с желтым галстуком. Местные жители вообще поражали меня способностью сочетать в одежде самые невероятные цвета. А может, и на этом уровне Игры (если это вообще уровень!) мне надо целенаправленно искать что-то белое, избегать черного и опасаться красного?
Так, подожди. А портье?! Портье в отеле! Он был в белой рубашке! Но в черных брюках. А бабочка на рубашке – красная. И сам он… Точно, он рыжий. Интересно: три цвета в одном. И что это значит? Я вскочил и помчался вниз – как был, в трусах. Но давешнего рыжего портье за стойкой не оказалось, а вместо него обнаружился симпатичный толстячок в пронзительно голубом костюме, желтой рубашке и синем галстуке, он приветливо мне заулыбался:
– Вы что-то хотели?
– Я хотел переговорить с другим портье! Рыжий такой!
– К сожалению, мой коллега сегодня уволился. Могу ли я чем-то вам помочь?
Уволился?! Черт, я упустил свой шанс! Я помялся и растерянно спросил, во сколько подается завтрак. Оказалось, в девять. Поднимаясь в номер, я лихорадочно вспоминал, не видел ли все-таки что-нибудь белое, и чуть не взвыл от досады: официант же! Он был во всем белом. И помогал мне. Конечно, в три часа ночи кафе вряд ли работало, поэтому с трудом дотерпев до утра, я помчался в кафе, подозревая, что мой официант, вполне возможно, тоже уволился. Но нет, у него просто был выходной, это меня обнадежило.
Я сидел за столиком, попивая кофе, и рассеянно глядел по сторонам, как вдруг мимо меня прошла полная женщина в желтом платье, по которому были щедро рассыпаны кислотно-зеленые горохи. Женщина вела за руку маленькую девочку в голубом платьице. Девочка, проходя мимо, показала мне язык – я с возмущением обернулся ей вслед и увидел, что ее тоненькая косичка украшена огромным белым бантом. Я бы даже сказал – бантищем. Белым! Я вскочил и рванул вслед женщине с девочкой, подумав, что до сих пор никогда не обходил город, двигаясь в эту сторону – всегда шел в противоположную. Женщина с девочкой успели уйти довольно далеко. Я побежал, лавируя между прохожими, большинство которых двигалось мне навстречу, и в какой-то момент понял, что не могу остановиться!..
...
Продолжение следует.