- Ну что, дочка, останешься? – невысокий дедок в старом ватнике близоруко сощурился, рассматривая стоящую напротив молодую женщину. – Или не подходят тебе апартаменты?
- Да отчего же не подходят? – улыбнулась Яга, протягивая ему деньги. – Мы с котом неприхотливые. Так что, остаемся, Игнат Михайлович.
- И что это тебя в такую глушь занесло? – с любопытством поинтересовался дед, пряча купюры за пазуху. – Городок у нас маленький, работы нет… Дома старые… Молодежь-то почитай вся разъехалась, кто в область, кто в столицу. Кому охота в такой глухомани вековать? Газ, и тот не везде провели… только в центре, почитай, цивилизация есть. А у нас тут, на окраине, всё по старинке: дровами спасаемся. А ведь раньше-то городок наш жил, гудел! Тут ведь кто обитал? Геологи да шахтеры, руду какую-то особую добывали. Городок закрытый был, снабжение московское… А как шахты в девяностых закрыли да затопили, так всё и посыпалось.
- Не люблю шумные города. Не моё это, - ответила Тео, поглаживая кота. – Нет в них души… А здесь хорошо…
- Ну, живи тогда, - хмыкнул Игнат Михайлович, шаркая к двери. – Я стану приходить каждое последнее воскресенье месяца. Проверять все ли нормально… И плату за жилье изымать.
- Хорошо. Я поняла. – Теодора закрыла за ним дверь и облегченно выдохнула. Хотелось побыть в одиночестве и подумать.
Это был деревянный барак, типичный для суровых северных широт. И обстановка в нём была откровенно спартанской. У окна с облупившейся на рамах белой краской стоял массивный, чуть скособоченный стол, накрытый выцветшей клеенкой в блеклый цветочек. Рядом приютилась скрипучая железная кровать с панцирной сеткой и продавленным ватным матрасом, на который даже смотреть было страшно. В дальнем углу навис громоздкий советский шифоньер. Его помутневшее зеркало, покрытое темными пятнами облезшей амальгамы, искажало тусклый свет единственной лампочки без плафона, свисавшей с потолка на витом шнуре. Но главной в этой комнате была массивная кирпичная печь - пока еще холодная, с потемневшей чугунной заслонкой, она занимала добрую треть пространства.
- Первым делом нужно печь растопить… - заговорила сама с собой Яга, уперев руки в бока. – А потом всё остальное.
- Это верно… - на подоконнике появился домовой. Его лицо брезгливо скривилось при виде обстановки их нового жилища. – Без печи – дом мёртвый. А ты не могла что-нибудь получше найти, а? Нам обязательно в этих руинах оставаться?
- Нам сейчас не до «получше»! – отрезала Тео. – Забыл, от кого мы скрываемся? А здесь места глухие, лес рядом. Слышал, дед про руду говорил? Она намертво глушит любое колдовство, укрывает похлеще щита. Кузнец нас здесь ни в жизнь не учует … Проживём годок как-нибудь. А дальше видно будет.
Тео накинула пальто и вышла во двор. Весна только-только вступала в свои права, робко, но упрямо отвоевывая пространство у затянувшейся зимы. Первое тепло уже начало прогревать оттаявшую землю, наполняя воздух густым, терпким запахом талого снега, влажной коры и пробуждающейся жизни. С крыши старого сарая с веселым звоном срывалась капель, подмывая серые, осевшие сугробы у забора.
Скрипнув перекошенной дверцей, Тео шагнула в полумрак дровяника и набрала охапку сухих, приятно пахнущих смолой поленьев. Она уже собралась идти обратно в дом, как вдруг в спину неприятно кольнуло. Теодора повернула голову и увидела за низким штакетником женщину, которая неторопливо шла по грунтовке. На вид ей было лет тридцать пять. Яркая, породистая красота, густые темные волосы... Поравнявшись с калиткой, незнакомка чуть замедлила шаг и зыркнула на Тео. Ее глаза, абсолютно черные, как безлунная ночь, смотрели цепко, колюче и пронизывающе. В этом темном взгляде не было ни капли простого соседского любопытства или добра. Только холодная настороженность.
- Добрый день, - ровным голосом произнесла Тео, внимательно наблюдая за незнакомкой.
- И тебе не хворать, - сквозь зубы процедила та, даже не сбавив шага, и продолжила свой путь по размытой весенней дороге.
Тео усмехнулась, глядя в спину удаляющейся женщины.
- Ведьма... - прошептала она с понимающей улыбкой. - Но как же ты здесь промышляешь, если местная руда всё колдовство намертво глушит?
Тут под ногами требовательно мяукнул Баюн, мягко ткнувшись в её сапог. Тео поправила охапку дров и вышла из полумрака сарая:
- Что, пушистый, тоже почувствовал? Ну, ничего, разберемся с этой местной аномалией потом.
Она вернулась в дом, скинула пальто и принялась за дело. Вскоре в печи весело затрещали сухие поленья, разгоняя стылый воздух и наполняя выстуженную комнату живым теплом. Водрузив на огонь закопченный старый чайник, Тео опустилась на жесткий стул у окна, задумчиво глядя на пустую улицу.
Вскоре чайник зафыркал, выпуская густую струю пара. Теодора заварила чай и, обхватив горячую кружку ладонями, глядела сквозь мутное стекло на пустую весеннюю улицу. В танцующих бликах света перед внутренним взором один за другим замелькали родные лица. Главное, что с ними всё в порядке, семья под надежной защитой. А уж с ней-то в этой глуши точно ничего не случится.
Допив крепкий, обжигающий чай, Тео решительно поднялась. Нужно было провести разведку боем в местном магазине: купить еды и обязательно проверить отдел промтоваров. Спать на этом продавленном железном монстре без нормального матраса было выше ее сил, да и ведёр с тазом для организации быта сейчас очень не хватало.
- Смотри за домом, — приказала она домовому, который уже успел с комфортом пристроиться на прогретых кирпичах у печной заслонки, блаженно жмурясь от накатывающего тепла. Он лишь лениво кивнул в ответ. Яга ласково погладила Баюна по густой шерсти, накинула пальто и вышла за порог.
Она неспешно шла по дороге, внимательно изучая окрестности. Городок, к окраинам которого прилепилось ее новое жилище, больше напоминал разросшуюся деревню. Вдоль кривых улиц тянулись покосившиеся штакетники и одноэтажные почерневшие от времени и влаги и суровых зим деревянные дома. Лишь по мере приближения к центру пейзаж неуверенно менялся: вырастали редкие двухэтажные бараки да пара кирпичных зданий советской постройки с облупленной краской. Всё вокруг утопало в густой, вязкой весенней серости. Низкое нависшее небо, грязный ноздреватый снег, доживающий свои последние дни по канавам, мрачные фасады домов и голые ветви деревьев. Казалось, из этого места кто-то выкачал все яркие краски. Таких застрявших во времени, забытых цивилизацией городков оставалось всё меньше, они медленно вымирали, исчезая с карт. Но для Яги эта неприметная, блеклая глухомань была настоящим спасением. Здесь можно было раствориться без остатка, стать абсолютно невидимой, слившись с этим спасительным серым фоном.
Мысли Яги прервал грубый, пьяный мужской крик, сквозь который пробивался тихий, жалобный плач. Тео резко остановилась, а потом повернула к покосившемуся забору, густо заросшему голыми ветвями старой сирени, и заглянула во двор. На мокрой, почерневшей от сырости скамейке сидела совсем сухонькая бабушка - настоящий божий одуванчик. Над ней нависал огромный, нетрезвый детина и грубо тряс ее за худенькую руку.
- Давай деньги! - требовал он, склонившись над бабулькой.
Та что-то слабо и испуганно лепетала в ответ, но ее беспомощность лишь сильнее раззадоривала амбала. Яга, не раздумывая ни секунды, распахнула калитку и решительным шагом вошла во двор.
- Эй! А ну оставь старушку в покое!
Детина тяжело обернулся, смерил Тео мутным взглядом и, грязно выругавшись, почти выплюнул:
- Пошла отсюда!
Взгляд Тео метнулся к прислоненной к стене дома лопате. Она перехватила черенок и с размаху огрела наглеца.
- Я тебе сейчас дам «пошла отсюда»! - рявкнула она, нанося следующий удар.
Мужик взвыл от неожиданности и боли. Поняв, что его не боятся и церемониться не станут, он, спотыкаясь, едва унес ноги со двора. Теодора отбросила свое импровизированное оружие и подошла к дрожащей бабушке. Заглянув в ее лицо, Яга вдруг поняла, что глаза старушки затянуты белесой пеленой - она была абсолютно слепа. Тео присела рядом с ней, осторожно накрыла холодные, дрожащие пальцы своими ладонями и тихо сказала:
-Пойдемте со мной. Я не позволю ему вас обижать.
Старушка с трудом поднялась со скамейки, ее посиневшие от побоев руки стали нащупывать что-то рядом. Тео взглянула на тонкие запястья, на отекшие, изуродованные пальцы, и сердце сжалось от боли. Она тут же протянула бабушке найденную клюку. Старушка мертвой хваткой вцепилась в нее, и в этот момент Яга вдруг осознала всю глубину ее отчаяния. Эта женщина, слепая, избитая, готова была уйти куда угодно, за кем угодно, лишь бы не оставаться ни минуты дольше в этом аду. Готова была пойти за абсолютно незнакомым человеком, лишь бы не терпеть больше унижений. От этой мысли Теодора чуть не расплакалась, ощущая прилив жгучей жалости и ярости одновременно. Она подхватила бабульку под руку и вывела со двора.