Ноябрь 1985 года. Небольшой промышленный город Орехово-Зуево. Вечер. Хотя правильнее сказать ночь, потому что в ноябре темнеет рано, и уже в пять вечера город погружается в вязкую сырую мглу. Фонари горят через один, а в спальных районах и вовсе темно хоть глаз выколи. Лишь редкие окна хрущёвок светятся тусклым жёлтым светом, обещая уют, тепло и горячий чай на кухне.
На остановке текстильный комбинат стоит одинокая женская фигура. Это Нина Кривцова. Ей 32 года, она работает технологом в предельном цехе. Смена закончилась 40 минут назад, но автобуса всё нет. Обычное дело для тех лет. Транспорт ходит плохо, бензин экономят, водители халтурят. Нина зябко кутается в пальто с чернобуркой.
Гордость и главное, сокровище ее гардероба, купленное у спекулянтов за две зарплаты. Ветер пронизывает до костей, мокрый снег летит в лицо, тает на ресницах, смешиваясь с дешевой тушью «Ленинградская». Вокруг ни души, только гул завода за спиной, который никогда не спит.
Этот город живет в ритме ткацких станков. Город невест, как называли подобные места в СССР. Тысячи женщин и катастрофическая нехватка мужчин. Женщины здесь сильные, привыкшие тащить на себе план, быт, детей и пьющих мужей, если повезет их найти. Но даже сильным женщинам бывает страшно. Особенно вот так, стоя на продуваемой ветрами остановке, когда из темноты лесопарка, отделяющего промзону от жилых кварталов, может выйти кто угодно.
К остановке медленно подъезжает автомобиль. Бежевая копейка ВАЗ-2101. В свете фар кружатся снежинки. Машина останавливается, стекло опускается. За рулем приятный мужчина на вид лет сорока. Интеллигентное лицо, очки, аккуратная кепка.
Он улыбается, и улыбка у него добрая, какая-то отцовская.
— Девушка, вы же околеете совсем, — говорит он мягким баритоном. — Автобус сломался на переезде, я видел. Садитесь, подвезу. Мне по пути.
Нина колеблется: её с детства учили — не садись к незнакомцам в машину. Но ноги уже онемели от холода, а дома ждёт шестилетняя дочка и старенькая мама. Да и мужчина совсем не похож на бандита, скорее на инженера или учителя. В салоне тепло, играет тихая музыка. Алла Пугачева поёт про миллион алых роз. Нина открывает дверцу и садится на переднее сидение.
Это решение разделит её жизнь на до и после. Машина трогается, но поворачивает не к городу, а в сторону старых гаражей за железнодорожной насыпью.
— Вам не сюда. Тихо, говорит Нина, сжимая ручку сумочки так, что белеют костяшки пальцев. — Нам прямо надо было.
Водитель не отвечает. Он продолжает улыбаться, но теперь эта улыбка кажется не доброй, а приклеенной, словно маска. Он щелкает блокиратором двери. Щелк. Звук, похожий на выстрел.
— Не бойся, Ниночка, — вдруг произносит он, хотя она не называла своего имени. — Мы просто поговорим. Ты ведь хорошая женщина. Скромная, не то что эти размалеванные.
Нина понимает, это конец. Она слышала слухи. Шепотки в заводской раздевалке. Говорили, что за последние два года в районе пропали уже три женщины. Милиция отмахивалась. Загуляли, уехали на заработки, сбежали с любовниками. Но женщины знали, здесь охотится кто-то чужой. Мужчина сворачивает в тупик, глушит мотор. В наступившей тишине слышно только, как стучит сердце Нины. Он медленно достает из бардачка тонкую капроновую веревку.
То, что произошло дальше, Нина будет вспоминать в кошмарах до конца своих дней. Борьба в тесном салоне, запах дешёвого одеколона «Шипр» и табака, удар в лицо. Его тяжёлое дыхание и странные ласковые слова, которые он шептал, затягивая петлю.
Но Нине повезло. Или, может быть, помогла та самая закалка советской работницы, которая привыкла ворочать тяжёлые тюки на работе. В момент, когда сознание уже начало мутиться, она нащупала на полу машины тяжёлый гаечный ключ. Удар был слабым, скользящим, но он пришёлся водителю по виску. Он взвыл, схватился за голову, хватка ослабла. Нина рванула ручку двери. Закрыта. Она разбила боковое стекло тем же ключом, порезав руки в кровь, и вывалилась наружу в грязный снег.
Она бежала, не разбирая дороги, через гаражи, через кусты, теряя туфли, раздирая колготки. Бежала на свет далёких окон, ожидая выстрела или погони в спину. Но преследования не было. Она добралась до районного отделения милиции только через час: в разорванном пальто, трясущаяся от шока и холода.
Дежурный, молодой сержант Петренко, посмотрел на неё с брезгливостью:
— Ну что, гражданочка, перебрали? Драка по пьяни?
— Меня... меня убить хотели, — прошептала Нина. — Там, в гаражах, на машине.
Ее долго мариновали в коридоре. Потом к ней вышел следователь Валерий Сапунов. Человек грузный, уставший, с вечно недовольным лицом. Ему было 45. Он мечтал о пенсии и спокойной жизни, а тут висяк, на ночь глядя. Сапунов слушал Нину вполуха, постукивая карандашом по столу.
— Бежевая копейка, говоришь? Номер запомнила?
— Нет, грязно было. Цифры вроде 45 или 54.
— Ну, понятно, вздохнул следователь. — А лицо?
— Очки, усы небольшие, кепка, интеллигентный такой.
— Половина города таких интеллигентов, усмехнулся Сапунов. — Послушай, Кривцова, может, ты сама к нему села? Может, договорились о чем, а потом он платить отказался? Или ты цену заломила? Нина задохнулась от возмущения.
— Вы что такое говорите? Я технолог. Я мать.
— Все вы матери, — отрезал Сапунов. — Заявление я приму, конечно, но искать ветра в поле не буду. Сама виновата. Нечего по ночам шастать и к мужикам в машины прыгать. Иди домой, проспись и смотри, чтобы я тебя больше не видел!
Нина вышла из отделения милиции словно оплеванная. Физическая боль от побоев была ничем по сравнению с этим унижением. Она поняла страшную вещь. Ее никто не защитит. Ни ее, ни ее дочь, ни тысячи других женщин этого города. Для власти они – просто статистика, а иногда и сами виноваты.
Но Нина Кривцова была не из тех, кто ломается. В ту ночь, смывая из себя грязь и кровь в ванной коммунальной квартиры, она приняла решение: если милиция не хочет искать зверя, она найдёт его сама.
Кто же был этот интеллигентный водитель? Геннадий Тюрин, 42 года. Начальник смены в котельной номер 3. Примерный семьянин, двое сыновей. Член партии. Портрет висит на доске почёта. По вечерам он надевает красную повязку дружинника и ходит патрулировать улицы, охраняя покой граждан.
Никто, даже собственная жена, не догадывалась, что живет с монстром. Тюрин ненавидел женщин. Ненавидел тихо, люто. Эта ненависть копилась в нем с детства, с властной матери, которая унижала отца. Потом, первая любовь, которая изменила ему с офицером. Он считал всех женщин грязными, доступными, лживыми, и считал себя санитаром, который очищает общество от скверны.
После того как Нина сбежала, Тюрин испугался. Впервые за два года. Он загнал машину в гараж, тщательно вымыл салон, затёр следы на обивке, выбросил гаечный ключ в болото. Он ждал милицию день, два, неделю, но никто не пришёл. Через две недели он успокоился.
— Пронесло, — подумал он. — Наверняка побоялась заявлять, стыдно ей, и он снова вышел на охоту.
Зверь почувствовал безнаказанность, а безнаказанность – это самый страшный наркотик. А в это время Нина начала действовать. Она не могла забыть тот голос, те руки и ту бежевую машину. Но город, хоть и маленький, все же не деревня. Как найти одну «копейку» среди сотен?
Нина решила начать с самого надёжного источника информации в СССР: с женского коллектива. На обеденном перерыве в заводской столовой, где пахло кислой капустой и хлоркой, она подсела к старой подруге, учётчице Любе. Люба знала всё про всех.
— Люба, слышала, говорят, опять кого-то пытались утащить в машину у гаражей? — начала Нина издалека, помешивая ложкой жидкий рассольник. Люба оживилась, глаза заблестели.
— Ой, Нинка, и не говори! Страсти какие! У нас в цеху шепчутся, что это маньяк. В прошлом месяце Светка из красильного пропала. Милиция говорит, уехала в Крым с хахалем. Ага, в Крым. Она пальто зимнее в кредит взяла, не выплатила ещё. Какой Крым?
— А кто ещё пропадал? — тихо спросила Нина.
— Да много кто. Вон у Тамары Петровны дочка год назад. Пошла на танцы и с концами. Тамара до сих пор пороги обивает, а ей говорят, ищите среди проституток. Представляешь? Девочка-скрипачка, отличница. Нина слушала и понимала. Жертв гораздо больше, чем она думала. И у каждой жертвы есть мать, сестра или подруга. Женщины, которые плачут в подушку и ненавидят милицию за бездействие.
— Люба. — Нина взяла подругу за руку. — Мне нужно найти Тамару Петровну. И маму той Светки из Красильного. Очень нужно. Люба удивлённо посмотрела на неё, увидев в глазах Нины не праздное любопытство, а холодный стальной блеск.
— Зачем тебе?
— Хочу поговорить. Есть дело.
В то воскресенье, когда вся страна смотрела по телевизору «Утреннюю почту», в маленькой комнатке Нины собрались три женщины. Сама Нина с ещё не сошедшим синяком на скуле. Тамара Петровна, пожилая учительница музыки, сухая, строгая женщина с выплаканными глазами. Её дочь Оля пропала год назад. И Валя, молодая крепкая женщина, сестра той самой Светы из красильного цеха. Валя работала водителем трамвая, за словом в карман не лезла и могла, если надо, и монтировкой огреть.
Они сидели за столом накрытым кружевной скатертью. Пили чай из блюдечек, но разговор был не о погоде и не о ценах на колбасу. Мина рассказала им всё, без утайки. Как села в машину, как он душил, как она спаслась. Описала очки, кепку, голос, музыку Пугачёвой. Тамара Петровна побледнела.
— Оля. Оленька перед исчезновением говорила, что познакомилась с интеллигентным мужчиной. Он её на машине подвозил с репетиции. Говорила, он музыку любит, пластинки ей обещал редкие.
Валя сжала кулаки так, что хрустнули пальцы. Света тоже говорила про какого-то дядечку. Говорила, он ей колготки импортные подарил, просто так, по-дружески. Пазл складывался. Один и тот же почерк. Доверие, подарки, образ доброго папочки.
— Милиция его не ищет, — твёрдо сказала Нина. — Для них мы — мусор, сами виноваты. Но этот зверь ходит где-то рядом. Может, прямо сейчас он высматривает чью-то дочь.
— И что ты предлагаешь? — спросила Тамара Петровна дрожащим голосом. Нина посмотрела на каждую из них.
— Мы его найдём. Сами. Мы знаем, кого искать. Бежевая копейка, очки, усы. Работает где-то на заводе или в котельной. Руки у него были в мазуте. Я запомнила запах.
— А когда найдём? — спросила Валя. — В милицию сдадим?
Нина помолчала. Вспомнила ухмылку следователя Сапунова.
— Нет. Милиция его отпустит. Или скажет, мол, доказательств нет. Мы сделаем так, чтобы он больше никогда, никогда не смог обидеть женщину.
В комнате повисла тишина. Тяжелая, страшная тишина.
— Я согласна, — тихо сказала учительница музыки. — За Оленьку.
— И я, — кивнула Валя. — За Светку я его зубами порву.
Так в обычной советской коммуналке, под тиканье ходиков с кукушкой, родилась группа мстительниц. Их было трое. Три обычные женщины, которых горе превратило в охотниц. Они еще не знали, с чем им придется столкнуться, и на что они будут способны ради мести. Но отступать было некуда.
***
Декабрь 1985 года. Город Орехово-Зуево укутался в плотное одеяло из серого, пропитанного заводской копотью снега. Предновогодняя суета захватила улицы. Люди штурмовали магазины, выбрасывали мандарины, шампанское и майонез в стеклянных баночках.
В очередях обсуждали рецепты оливье и новые серии «Следствие ведут знатоки». Никто не замечал, что в этом праздничном муравейнике три женщины ведут свою невидимую и страшную охоту. Нина, Тамара Петровна и Валя разделили город на сектора. Их план был наивным, почти безумным.
Но отчаяние придает силы там, где логика бессильна. Они искали бежевую «копейку». В городе с населением более ста тысяч человек это было похоже на поиск иголки в стоге сена. Но у них были зацепки. Нина помнила запах. Тот самый специфический запах, который исходил от рук маньяка, когда он душил ее. Смесь дешевого табака «Прима», одеколона и чего-то еще. Тяжелого, маслянистого. Мазут, техническое масло.
— Он работает с техникой, — уверенно сказала Нина на одном из их тайных собраний.
Руки у него были не как у кабинетного работника. Шершавые, с въевшейся грязью под ногтями, хоть и пытался их отмыть. Валя, работавшая водителем трамвая, превратила свою кабину в наблюдательный пункт. Каждый день, курсируя по маршруту «Вокзал — Текстильный комбинат», она сканировала поток машин.
Сотни автомобилей проплывали мимо. «Москвичи», «Волги», грузовики. Бежевых «Жигулей» было много. Слишком много. Валя записывала номера всех подозрительных машин в маленький блокнот, лежавший рядом с рычагом управления.
— Смотри, Нинка, — говорила она вечером, протягивая исписанный листок. — Вот этот, 45-82, часто крутится у школы. А вот этот, 54-19, стоит у пивной на Ленина.
Тамара Петровна, учительница музыки, взяла на себя самую сложную часть — психологическую.
Она ходила по дворам, сидела на лавочках с бабушками, слушала сплетни. В СССР двор был главной информационной сетью. Если кто-то вел себя странно, поздно возвращался, приводил женщин, бабушки знали это лучше любого КГБ. Тамара Петровна искала идеального мужчину. Ведь маньяки, как она вычитала в старых подшивках журналов «Человек и закон», часто прячутся под маской добропорядочности.
— Ищем тихоню, — наставляла она подруг. — Ни пьяницу, ни дебошира, того, на кого никто не подумает.
А что же сам зверь? Геннадий Тюрин жил своей обычной жизнью. Утром — на работу в котельную. Он был старшим мастером, человеком уважаемым. Работа в котельной давала ему то, что он любил больше всего — власть над теплом. От него зависело, будет ли тепло в домах целого микрорайона.
Это чувство контроля пьянило его не меньше, чем охота. Дома он был строгим, но справедливым отцом. Проверял дневники у сыновей, чинил утюг жене. Жена, тихая, забитая женщина, смотрела на него с обожанием и страхом. Геннадий не пил, зарплату приносил до копейки. О том, что иногда по ночам его вызывают на аварию, она не спрашивала. Работа такая, ответственная.
Тюрин чувствовал себя неуязвимым. Та женщина, Нина, не заявила. Он был в этом уверен. Прошел месяц, и тишина. Значит, испугалась. Значит, поняла, что ей никто не поверит. «Грязные они все», — думал Тюрин, глядя на свое отражение в зеркале, повязывая галстук. — Сами лезут в машину. Сами провоцируют. Я только инструмент очищения.
Зверь начал скучать. Ему нужна была новая «доза». Он стал присматриваться к остановкам, к одиноким фигурам в зимних сумерках.
Прорыв случился 25 декабря. Католическое Рождество, о котором в СССР мало кто знал, но день выдался на редкость морозным и ясным. Нина отпросилась с работы пораньше. Нужно было купить дочке костюм снежинки на утренник. Она шла по центральному универмагу, пробираясь сквозь толпу. Запах хвои, мандаринов и потных тел в зимних пальто кружил голову. В отделе игрушек была давка. Выбросили немецких кукол.
Женщины толкались, кричали.
— Больше двух в одни руки не давать!
И вдруг Нина замерла. Прямо перед ней, у прилавка с ёлочными игрушками, стоял он. Он стоял спиной, в том самом сером драповом пальто и ондатровой шапке. Нина узнала бы этот затылок из тысячи, но главное — голос.
— Девушка, будьте добры, вот этот набор шаров с серебристым напылением. Да, для ёлочки.
Мягкий, вкрадчивый баритон. Тот самый, который шептал ей: «Не бойся, мы просто поговорим», затягивая петлю на шее. Нину бросило в жар, потом в ледяной холод. Ноги стали ватными. Ей захотелось закричать, броситься на него, вцепиться в лицо, но она сдержалась.
Тюрин расплатился, аккуратно положил коробку в портфель и направился к выходу. Нина пошла за ним, как тень, как призрак той, которую он не смог убить. Она держалась на расстоянии десяти метров. Тюрин шёл не спеша, уверенной походкой хозяина жизни. Он вышел из универмага, подошёл к стоянке. Нина спряталась за телефонной будкой. Сердце колотилось так, что отдавалось в ушах набатом. Он подошёл к бежевой копейке, достал ключи, открыл дверь.
Нина впилась глазами в номерной знак. 5419 ОЗЛ. Тот самый номер, который записала Валя. Стоит у пивной на Ленина. Тюрин сел в машину, завел мотор. Нина успела заметить еще одну деталь, от которой у нее потемнело в глазах. На рукаве пальто Тюрина была красная повязка.
— Дружинник.
Вечером того же дня в квартире Тамары Петровны состоялся военный совет.
— Дружинник, — сказала Нина.
Валя нервно курила «Беломор», выпуская дым в форточку.
— Вот же гад. Вот почему его никто не ловит. Он же сам типа милиция. Помощник.
— Это всё объясняет, — тихо сказала Тамара Петровна, протирая очки. — Он знает, где патрули. Знает, как вести себя. И доверие вызывает. Кто же подумает на человека с красной повязкой?
Нина сидела молча, глядя на листок бумаги, где она записала номер машины.
— Я узнала, где он работает, — сказала она глухим голосом. — Я проследила за машиной. Он поехал не домой, а в сторону промзоны, к котельной номер три.
— Кочегар? — удивилась Валя. — Начальник смены, скорее всего. Там машина стояла на служебной парковке. И запах. Теперь я поняла. Это запах мазута и угольной пыли. Он там царь и бог.
— Значит так. — Тамара Петровна встала. В её голосе зазвенела сталь, которой боялись самые отпетые хулиганы в школе. — Мы знаем, кто он. Мы знаем, где он работает. Теперь нам нужно узнать, где он живёт и какой у него график.
— А потом? — спросила Нина.
— А потом мы устроим ему экзамен, который он не сдаст.
Следующие три дня женщины превратились в профессиональных шпионов.
Валя, пользуясь своими связями в автопарке, пробила номер машины через знакомого гаишника. За бутылку водки тот выдал адрес. Улица Гагарина, дом 12, квартира 5. Владелец — Тюрин Геннадий Иванович. Тамара Петровна пошла в школу, которая была прикреплена к этому району. Подняла архивы. Оказалось, сыновья Тюрина учатся здесь. Старший — отличник, младший — хорошист. В характеристике на отца написано: «Активный участник родительского комитета, оказывает помощь школе в ремонте». Идеальный гражданин.
Нина взяла на себя самое опасное — наблюдение за котельной. Котельная номер три стояла на отшибе, окружённая бетонным забором с колючей проволокой. Но дыр в заборе хватало. Нина часами сидела в кустах, наблюдая, как Тюрин выходит курить на крыльцо. Она заметила странность. Тюрин часто оставался на работе допоздна, даже когда его смена заканчивалась. Он запирался в подсобке, пристроенной к котельной. Свет там горел до полуночи. Что он там делал? Пил? Нет, он не похож на пьяницу.
Однажды Нина увидела, как он заносит в эту подсобку большой мешок. Что было внутри, она не разглядела. Но по тому, как он оглядывался, было понятно: это что-то, что не предназначено для чужих глаз.
30 декабря. Город готовится к Новому году.
Тюрин был в прекрасном настроении. Он купил жене духи «Красная Москва», детям — конструкторы. Он чувствует прилив сил. Охотничий зуд становится нестерпимым. Он решает сделать себе подарок на праздник. Вечером, сказав жене, что нужно проверить давление в котлах, он садится в свою копейку и выезжает в город. Он едет медленно, вглядываясь в тротуары. Ему нужна она, одинокая, замёрзшая, ждущая спасения. Он не знает, что за ним следит не одна пара глаз. Он выехал.
Валя, сидевшая в засаде в старенькой «Ниве», одолженной у брата, увидела, как ворота гаража открылись.
— Веди его, — скомандовала Тамара Петровна по рации.
Да, они достали рации. Старые, списанные, геологические, но рабочие. Советские люди умели доставать всё, если была цель.
— Он едет к вокзалу, — прохрипела рация голосом Вали. — Нинка, он едет в твой квадрат!
Нина стояла на той самой остановке, где всё началось месяц назад. Круг замкнулся. Но теперь она была не жертвой. Она была наживкой. Это был их план. Жестокий, рискованный, безумный. Ловля на живца.
Нина была одета в то же самое пальто. Она специально накрасилась поярче. В сумочке у неё лежал не кошелёк, а тяжёлый молоток и баллончик с дихлофосом. Газовых баллончиков тогда не было, а дихлофос был страшным оружием в ближнем бою.
Неподалёку в кустах пряталась Валя с монтировкой. Тамара Петровна сидела в машине за углом, готовая перекрыть выезд. Бежевая копейка показалась из-за поворота. Фары выхватили фигуру Нины из темноты. Сердце Нины пропустило удар.
— Только бы клюнул! Только бы не узнал! — молилась она.
Машина замедлила ход. Остановилась. Стекло опустилось. Тюрин улыбался той же самой доброй улыбкой. Он не узнал её. Для него все жертвы были на одно лицо. Просто мясо.
— Девушка, с наступающим! Не замёрзли? Подвезти?
Нина сделала шаг к машине. Ноги дрожали, но голос был твёрдым.
— Подвезите. Мне недалеко.
Она взялась за ручку двери. В этот момент Тюрин заметил что-то в её глазах. Ни страх, ни покорность, а ненависть. И память вдруг щёлкнула. Он вспомнил этот взгляд. Вспомнил удар ключом по голове месяц назад. Улыбка сползла с его лица, сменившись гримасой ужаса.
— Ты? — выдохнул он.
Тюрин ударил по газам. Машина рванула с места с пробуксовкой, едва не сбив Нину. Дверь захлопнулась перед её носом.
— Уходит! Валя, перекрывай! — закричала Нина, забыв про рацию.
Но Валя не успела. Тюрин, опытный водитель, проскочил между сугробом и столбом, снес зеркало и скрылся в темноте переулков. Операция провалилась. Маньяк узнал жертву.
— Теперь он знает, что за ним следят.
Женщины стояли на дороге, глотая злые слезы.
— Упустили, — прошептала Нина. — Теперь он заляжет на дно. Или… Или начнет мстить нам.
— Не начнет, — тихо сказала Тамара Петровна, выходя из тени. — Теперь он загнанный зверь. А загнанный зверь делает ошибки. Мы знаем, где он живет. Мы знаем, где его логово в котельной. И мы придем к нему сами. Не как жертвы, а как судьи.
***
После той ночи на заснеженной дороге страх поселился в квартире Нины как четвертый незваный жилец. Он был липким, холодным и пах валерьянкой, которую Нина пила флаконами. Тюрин узнал ее. Это меняло все правила игры. Из охотника она снова превратилась в дичь. Три дня женщины не выходили на связь друг с другом. Затаились.
Нина не водила дочь в сад, сказалась больной на работе. Она занавесила окна плотными одеялами, вздрагивала от каждого шума в подъезде, от каждого звонка в дверь. Ей казалось, что за ней следят. Что вот-вот в замке повернется ключ, и на пороге возникнет он. С той самой интеллигентной улыбкой и красной повязкой дружинника.
Но Тюрин не приходил. Зверь был хитер. Он понимал, что сейчас любое движение привлечет внимание. Он выжидал. Он наслаждался страхом своей жертвы, зная, что ожидание смерти хуже самой смерти. 31 декабря 1985 года. Вся страна нарезает салаты, открывает шпроты и готовится слушать поздравления Горбачева. Из каждого окна доносится музыка из «Иронии судьбы». Запах мандаринов смешивается с запахом пороха от хлопушек.
Советские люди провожают непростой год, надеясь, что следующий будет лучше, сытнее, спокойнее. Для Нины, Вали и Тамары Петровны этот день стал днём Икс. Они собрались у Нины в полдень.
— Мы не можем больше ждать, — жестко сказала Валя, разливая по кружкам крепкий чай. Она выглядела осунувшейся, под глазами залегли тени. — Если мы не ударим первыми, он убьет Нинку. А потом и нас найдет. Он же понимает, что она была не одна. Но что мы можем?
Тамара Петровна нервно теребила платок.
— В милицию идти поздно. Скажут, где вы были раньше. Да и доказательств у нас нет. Только наши слова против слова уважаемого человека, дружинника, отца семейства. Нам нужны доказательства.
Нина подняла глаза. В них больше не было страха, только холодная решимость загнанной в угол матери.
— Я видела, как он носил мешки в подсобку котельной. Он там запирается. Он там проводит ночи. Это его логово.
План был дерзким до безумия. В новогоднюю ночь, когда бдительность охраны на нуле, когда весь город пьян и весел, проникнуть на территорию режимного объекта, котельную номер три. Взломать подсобку. Найти то, что Тюрин там прячет.
— А если там ничего нет? — спросила учительница музыки.
— Если там просто запчасти или ворованный уголь, тогда мы просто сожжем эту котельную к чертовой матери вместе с ним, — мрачно ответила Валя.
Друзья, пока наши героини готовятся к самому опасному шагу в своей жизни, я хочу попросить вас. Поставьте лайк этому видео прямо сейчас. Это поможет продвинуть ролик, чтобы как можно больше людей узнали эту историю. И обязательно подпишитесь на канал, если вы еще не с нами. Мы ценим каждого зрителя. Ваша поддержка — это наше топливо. Спасибо.
В 23.00 город уже гулял. Небо расцвечивали редкие ракетницы. Улицы опустели. Все сидели за столами. Три женские фигуры, одетые в тёмные ватники и платки, двигались в сторону промзоны. Они шли не по тротуарам, а дворами, прячась в тенях. В руках у Вали была тяжёлая сумка с инструментами. Монтировка, фомка, кусачки. У Нины — фонарь. Тамара Петровна несла термос с кофе и бинокль.
Котельная номер три встретила их гулом и паром. Это было огромное кирпичное здание с высоченной трубой, из которой валил чёрный дым, закрывая звёзды. Вокруг — бетонный забор. Но Нина знала лаз — дыру в сетке рабицы, прикрытую кустом шиповника, через которую рабочие бегали в магазин за водкой.
— Охрана? — шепотом спросила Тамара Петровна.
— Сторож, дядя Вася! — ответила Нина. — К двенадцати он уже будет спать мертвецким сном. Праздник же!
Они пролезли через дыру, разодрав ватники о колючки. Территория котельной была завалена горами угля и шлака. Снег здесь был черным. Под ногами хрустела угольная крошка. В будке проходной горел свет и орал радиоприёмник. Дядя Вася действительно спал. Его храп был слышен даже через закрытое окно.
Главный вход был закрыт, но Нина знала, где находится та самая пристройка-подсобка. С обратной стороны здания в слепой зоне. Они пробирались вдоль стены, прижимаясь к тёплым кирпичам. Гул котлов внутри напоминал дыхание огромного чудовища. Вот и дверь. Массивная, железная, с навесным замком.
— Держи фонарь, — скомандовала Валя.
Она достала фомку. Работала быстро, ловко. Сказывался опыт работы с техникой в трамвайном депо. Замок хрустнул и поддался. Петли скрипнули. Женщины замерли, ожидая, что сейчас взвоет сирена или выскочит сторож. Но вокруг было тихо. Только где-то далеко в городе били куранты. Наступил 1986 год.
— С Новым годом, девочки! — прошептала Тамара Петровна, перекрестившись.
Они вошли внутрь. Луч фонаря выхватил из темноты небольшое помещение без окон. Запах здесь стоял удушающий. Но это был не запах угля. Пахло старыми вещами, сыростью и тем самым дешёвым одеколоном, который так любил Тюрин.
Это было не просто подсобное помещение. Это был его личный кабинет, его храм. В углу стоял старый диван, накрытый пледом, стол, лампа. На стенах висели плакаты с советскими актрисами, вырезанные из журналов «Советский экран». Но у всех актрис были выколоты глаза.
— Господи, Иисусе! — прошептала Валя.
Нина подошла к столу, выдвинула ящик.
— Пусто. Ищите, здесь должно быть что-то! — лихорадочно зашептала она. — Он приносил сюда мешки.