Они начали разгребать землю руками. Мёрзлая грязь поддавалась с трудом. Сначала показался кусок ткани, синяя болонья, рука в куртке. Тамара Петровна замерла. Она узнала эту куртку. Она сама покупала её дочери на барахолке, переплатив 20 рублей.
— Оля! — выдохнула она.
Они копали дальше, уже не сдерживая рыданий. Показались сапоги, знакомый шарф. Тело пролежало в земле больше года. Лес и время сделали своё дело.
То, что они увидели, уже мало напоминало человека. Но для матери это все равно была ее дочь. Ее девочка, которая просто пошла на репетицию и не вернулась. Тамара Петровна легла на землю рядом с ямой, обняла торчащий из земли рукав и завыла. Это был не плач. Это был звук, который издает раненый зверь. Звук, от которого стынет кровь и седеют волосы.
Нина и Валя стояли рядом, опустив головы, и слезы текли по их щекам, замерзая на ветру. Тюрин, видя это, попытался отползти. Тихо, по-пластунски, надеясь, что в горе они забудут о нем. Но они не забыли. Тамара Петровна резко замолчала. Она медленно поднялась с земли, вытерла лицо снегом, сняла очки, протерла их и надела обратно. Она повернулась к Тюрину.
В свете фонаря ее лицо казалось высеченным из камня. В глазах не было ничего человеческого. Только тьма.
— Ты, — сказала она тихо, — ты забрал у нее все. Жизнь, будущее, детей, которых она не родила. Ты забрал у меня все.
Она подошла к нему. Тюрин вжался в снег, закрывая голову руками.
— Я не хотел. Она сама. Это случайно. Я больной, меня лечить надо.
— Больной? — переспросила Валя, подходя с другой стороны. — Бешеную собаку не лечат, а убивают. Её пристреливают.
— Мы не убьём тебя, — сказала Нина. — Смерть для тебя — это подарок. Ты просто уснёшь и всё. Нет, ты будешь жить. Но каждый день, каждую минуту своей жалкой жизни ты будешь помнить этот лес. И нас.
Валя достала из кармана ватника нож. Обычный кухонный нож, но остро наточенный.
— Держите его, — скомандовала Тамара Петровна.
Тюрин понял. Он закричал так, что с веток посыпался иней.
— Нет, нет, пожалуйста, милиция, спасите, люди!
Но людей здесь не было. Здесь были только судьи. Нина и Тамара Петровна навалились на него, прижимая к земле. Он бился, кусался, брыкался здоровой ногой, но три женщины, движимые яростью мщения, были сильнее. Они прижали его руки и ноги. Валя наклонилась над ним.
— Ты любил насиловать? — спросила она, глядя ему в глаза. — Любил чувствовать свою власть? Любил быть мужчиной?
— Не надо! — визжал Тюрин.
— Больше ты никого не тронешь, — сказала Валя.
То, что произошло дальше, навсегда осталось между этими соснами. Крик Тюрина перешел в ультразвук, а потом оборвался. Он потерял сознание от болевого шока. Операция была грубой, жестокой, без наркоза и стерильности. Это была казнь. Средневековая, варварская, но, по мнению этих женщин, единственно справедливая. Они сделали то, что обещали. Они лишили его того, что делало его мужчиной. Того, чем он так гордился. Того орудия, которым он ломал жизни.
Когда всё закончилось, Валя вытерла нож о снег и спрятала его. Они перевязали рану жгутом из аптечки и тряпками. Смерть не входила в их планы. Он должен был жить. Жить калекой. Жить евнухом. Жить униженным.
— Грузим его, — сказала Тамара Петровна.
Она больше не смотрела на яму с дочерью. Она знала. Теперь Оля отмщена. Теперь можно будет прийти сюда с милицией и похоронить её по-человечески. Но позже. Сначала нужно закончить дело.
Они затащили бесчувственное тело Тюрина обратно в багажник. Он был бледен, как смерть. Пульс нитевидный, но сердце билось. Зверь был живуч.
— Куда теперь? — спросила Нина, садясь в машину.
Её руки дрожали, зубы стучали о край стакана с чаем, но она чувствовала странное облегчение. Словно гнойник, который мучил её месяц, наконец вскрылся.
— К прокуратуре, — ответила Валя. — К самому порогу. Пусть забирают свой подарок.
— А доказательства? — спросила Тамара Петровна.
— Коробку поставим рядом и кассету с записью. Пусть слушают. Пусть знают, кого они проворонили.
— А мы? — тихо спросила Нина. — Нас ведь найдут.
— Не найдут, — уверенно сказала Валя. — Нас там не было. Никто нас не видел. А этот? Этот, если очнется, постыдится рассказывать, кто с ним такое сделал. Скажет бандиты и конкуренты и кто угодно. Признаться, что его, великого маньяка, кастрировали три бабы? Да его на зоне засмеют. Он будет молчать.
Они ехали обратно в город. В багажнике лежало истерзанное тело того, кто пять лет держал в страхе весь район.
Город спал. В окнах гасли огни. Никто не знал, что этой ночью в лесу свершилось правосудие. Они подъехали к зданию городской прокуратуры в три часа ночи. Улица была пуста. Они выгрузили Тюрина прямо на ступеньки крыльца. Он был еще без сознания, но дышал ровно. Мороз прижигал рану, останавливая кровь. Рядом с ним поставили картонную коробку из-под обуви. Ту самую, с трофеями.
Сверху положили аудиокассету и записку, написанную печатными буквами левой рукой. Это маньяк. В коробке доказательства. Запись признания на кассете. Тела в лесу.
Суд уже состоялся. Приговор приведен в исполнение.
Валя нажала на кнопку звонка у двери прокуратуры и со всех ног бросилась к машине. Нива сорвалась с места и скрылась за поворотом за секунду до того, как открылась тяжелая дверь и на крыльцо вышел заспанный дежурный милиционер. Он увидел тело, увидел кровь на снегу, увидел коробку.
— Петрович, вызывай скорую и опергруппу! Тут труп подкинули.
Но это был не труп.
Тюрин застонал и открыл глаза. В его глазах, когда-то полных высокомерия и жестокости, теперь был только животный ужас и пустота. Его жизнь, какой он ее знал, закончилась. Начался ад. Так закончилась эта ночь.
***
Январь 1986 года.
Утро в городской милиции Орехово-Зуева началось не с кофе и не с планерки, а с паники. Дежурный, тот самый, что обнаружил тело на крыльце, до сих пор не мог унять дрожь в руках, раскуривая одну сигарету за другой. К зданию уже подтягивались Волги начальства. Приехал прокурор города, начальник милиции, эксперты-криминалисты. Ситуация была неслыханной. ЧП областного, а то и всесоюзного масштаба. Под двери органа государственной власти подбросили человека. И не просто подбросили, а совершили над ним акт средневекового мучительства прямо под носом у дежурной части. Это был плевок. Вызов.
Геннадия Тюрина увезли в реанимацию городской больницы номер один.
Врачи, видавшие всякое, и ножевые после пьяных драк, и травмы с производства, бледнели, осматривая пациента.
— Хирургическая ампутация травматического характера, — диктовал хирург медсестре, стараясь не смотреть на пах пациента. — Готовьте операционную. Шить там практически нечего.
Пока врачи боролись за жизнь Тюрина, в кабинете следователя Сапунова, того самого, что месяц назад выгнал Нину Кривцову, вскрывали посылку. Коробка из-под обуви стояла на столе, словно бомба замедленного действия. Сапунов надел перчатки. Рядом стоял прокурор, хмурый, невыспавшийся мужчина с одутловатым лицом.
— Ну открывай, Валерий Петрович, что там нам Дед Мороз принёс?
Сапунов снял крышку. Запах старых вещей, пыли и чужого горя наполнил кабинет. Сверху лежал студенческий билет. Сапунов открыл его.
— Смирнова Ольга, — прочёл он и осёкся. — Это же та скрипачка, потеряшка с прошлого года. Мать её все пороги обила.
Он достал часы. Чайка. Гравировка. Леночке в день 16-летия. Это Синицыно. 83-й год.
В кабинете повисла тишина. Тяжелая. Ватная. Следователи переглядывались. Они понимали, перед ними не просто вещдоки. Перед ними их приговор. Их халатность. Их лень. Их отказные материалы.
Все те девочки, которых они записали в гулящие, в сбежавшие, в уехавшие на юга, лежали сейчас на этом столе в виде немых укоров.
— Включай кассету, — глухо сказал прокурор.
Сапунов вставил кассету в магнитофон «Весна», нажал кнопку. Раздалось шипение, треск, а потом голос, хриплый, срывающийся, скулящий голос Тюрина.
— Оля твоя живучая была. Я её душил, а она всё хрипела. Света, сестра Вали, дерзкая была. 44-й километр. Раздвоенная берёза.
15 минут в кабинете звучала исповедь зверя. Взрослые мужики и офицеры курили, не открывая форточки, и дым стоял коромыслом. Им было страшно. Не от подробностей убийств. Им было страшно от осознания того, кто это сделал.
Когда запись кончилась, прокурор подошёл к окну.
— Значит так, — сказал он, глядя на заснеженную улицу. — Срочно группу на 44-й километр, с собаками, с лопатами, проверить каждое слово. Если тела там...
Он не договорил.
— А что с этим потерпевшим? — спросил Сапунов. — Кто его так?
— А ты не понял, Валерий?
Прокурор обернулся, и в глазах его была смесь гнева и какого-то странного уважения.
— Оля твоя, Света, сестра Валя. Это родственники, бабы. Они сделали то, что должны были сделать мы. Они нас носом ткнули, как котят слепых.
Через три часа группа вернулась с 44-го километра. Сапунов вошёл в кабинет прокурора. Он был бледен, руки дрожали.
— Нашли, — коротко бросил он. — Троих откопали сразу. Свежие ямы. Даже искать не пришлось. Ещё, судя по показаниям, там целое кладбище. Эксперты говорят работы на неделю.
— Значит, правда. — Прокурор закурил, ломая спичку. — Маньяк. Серийный. Под носом у нас пять лет орудовал. Дружинник, мать его.
— Тюрин пришел в себя, — доложил Сапунов. — Можно допрашивать.
— Иди и тряси его так, чтобы он вспомнил даже, какое молоко в детском саду пил. И главное, узнай, кто его обработал. Имена, приметы, машину.
— Есть, — козырнул Сапунов.
Но в душе у него скребли кошки.
В больничной палате пахло хлоркой и медикаментами. Тюрин лежал привязанный к кровати ремнями. Капельница мерно отсчитывала капли. Его лицо было жёлтым, восковым. Сапунов сел на стул рядом с кроватью. Он помнил этого человека. Видел его на городских собраниях. Видел в дружине. Примерный гражданин. Тварь.
— Ну, здравствуй, Геннадий Иванович, — сказал следователь. — Рассказывай.
Тюрин открыл глаза. В них плескался ужас.
— Вы нашли их? — прошептал он. — Вы их поймали? Этих ведьм.
— Кого?
— Баб. Троих. Они меня похитили. Они меня пытали. Они меня...
Голос Тюрина сорвался на визг.
— Посмотрите, что они со мной сделали. Я инвалид. Сажайте их. Расстреляйте их.
— Имена? — сухо спросил Сапунов, открывая блокнот.
— Я не знаю. Одна Нина, рыжая такая, из котельной. Нет, не из котельной. Я её подвозил. Она сбежала. А вторая — Валя, здоровая, как мужик. И старая ещё, в очках. Мать той скрипачки.
Сапунов замер.
— Нина. Рыжая. Подвозил.
Перед глазами всплыла картина месячной давности. Женщина в порванном пальто с разбитым лицом.
— Меня убить хотели. Бежевая копейка.
И он, Сапунов, который говорит ей: «Сама виновата. Иди проспись».
Холодный пот прошиб следователя. Это он создал этих мстителей. Если бы он тогда принял заявление, если бы пробил эту чёртову копейку, Тюрин сидел бы в камере целым и невредимым, а эти женщины спали бы спокойно.
— Машина у них какая? — спросил он севшим голосом.
— Нива. Старая, белая или бежевая? Номер не видел, грязный был.
— Хорошо.
Сапунов захлопнул блокнот.
— Отдыхай, Геннадий Иванович. Тебе силы понадобятся. Скоро тебя переведут в СИЗО. Там условия похуже. И сокамерники. Они очень не любят таких, как ты. Особенно с такой травмой.
— Вы должны меня защищать! — закричал Тюрин вслед уходящему следователю. — Я потерпевший!
Сапунов остановился в дверях, обернулся.
— Ты труп, Гена. Ты просто ещё не понял этого.
Выйдя из палаты, Сапунов прислонился к стене. Ему нужно было принять решение. Самое трудное решение в его жизни.
Он знал, кто такая Нина. У него в архиве лежало её отказное заявление. Там был адрес. Там было место работы. Он мог прямо сейчас послать наряд. Арестовать их. Статья 111 УК РСФСР. Умышленное причинение тяжкого вреда здоровью. А то и бандитизм. Им дадут по 10-12 лет. Три женщины. Одна из них – мать жертвы.
Другая чудом спасшаяся.
Сапунов достал сигарету, хотя курить в больнице было строго запрещено.
— Нива, — пробормотал он. — Мало ли в области Нив.
А что в это время делали наши амазонки? Они не сбежали из города. Бежать было некуда, да и незачем. У них были семьи, работа, дети.
Утро 5 января они встретили на своих рабочих местах. Нина стояла у станка, механически проверяя нити. Руки её были в мелких порезах и ссадинах, которые она замазала зелёнкой. Коллеги спрашивали:
— Что с руками, Нин?
— Кошку снимала с дерева и сцарапала, — отвечала она, не поднимая глаз.
Внутри у неё была пустота, выжженная земля. Она ожидала, что за ней придут, каждую минуту. Стук в дверь цеха, сердце в пятке. Голос мастера — дрожь в коленях.
Но никто не приходил.
Валя в то утро вышла на линию. Ее трамвай громыхал по заснеженным рельсам. Валя смотрела на дорогу остекленевшим взглядом. Ей казалось, что все пассажиры смотрят на нее и знают. Знают, что эти руки вчера держали нож. Кондуктор надолго мыла пол в вагоне, смывая невидимую кровь. Она терла и терла, пока вода не стала черной.
Тамара Петровна не пошла в школу. Она взяла больничный. Она сидела дома, в комнате дочери. На столе стояла фотография Оли с черной ленточкой. Рядом лежали те самые часы — Чайка и студенческий билет, который она забрала из коробки перед тем, как отдать ее прокурору.
Это были ее улики, ее память. Она не могла отдать их. Она не боялась тюрьмы. После того, что она увидела в лесу, тюрьма казалась ей санаторием. Ей было все равно. Она выполнила свой долг матери.
Прошел день. Два. Неделя. Город гудел. Слухи распространялись быстрее пожара. Слышали? Маньяка поймали. Говорят, его кастрировали. Да врут все. Это бандиты разборки устроили.
— Нет, говорят, это бабы. Отряд белые колготки. Мстят мужикам за измены.
Легенды обрастали фантастическими подробностями. Говорили, что мстительниц было десять, что они были в масках, что они оставили на лбу маньяка клеймо.
Сапунов слушал эти разговоры в очередях и автобусах и молчал.
— Дело Тюрина передали в область. Слишком громкое.
Приехали важные следователи из Москвы. Тюрин пел соловьём. Он показал все места захоронений. 17 тел. 17 доказанных эпизодов. Это была бомба. Но вот по поводу нападения на самого Тюрина дело забуксовало. Московский следователь, молодой и ретивый, давил на Сапунова.
— Кто его изувечил? Почему не ищете? Это самосуд. Это подрыв устоев.
Сапунов разводил руками.
— Ищем, работаем, но зацепок мало. Потерпевший путается в показаниях. То говорят бабы, то мужики в масках. Бредит. Говорит про какую-то Нину, но фамилию не знает. Описания расплывчатые. Проверяем всех Нин в городе, но пока глухо.
Сапунов лгал. Он уничтожил то самое заявление Нины Кривцовой. Просто сжёг его в пепельнице. Он знал, что совершает должностное преступление. Но это была его плата. Его искупление.
Но Москва не сдавалась.
— Найдите эту Ниву, — приказал столичный важняк. — Проверьте все бежевые Нивы в районе. Возьмите образцы шин, обивки салона. В багажнике должна была остаться кровь Тюрина.
Кольцо сжималось. Тамара Петровна хоть и мыла багажник с хлоркой три раза понимала. Современная экспертиза найдет следы. Кровь въедается в металл, в микротрещины краски.
Они снова собрались вместе. Вечером на кухне у Тамары Петровны.
— Нас ищут, — сказала Валя. — Гаишники тормозят все Нивы. К брату приходили, спрашивали, где машина была четвёртого числа.
— Что будем делать?
Нина была на грани истерики.
— Если найдут...
— Машину надо уничтожить, — спокойно сказала Тамара Петровна.
— Как? Это же Нива. Она денег стоит. Брат меня убьёт! — воскликнула Валя.
— Лучше брат убьёт, чем расстрельная статья, — отрезала учительница. — Угоним и сожжём. Или утопим.
— В болоте на Торфяной, — предложила Нина. — Там трясина. Засосёт так, что ни один водолаз не достанет.
Это было их последнее дело — уничтожить улики, стереть следы. Они понимали, если они сделают это, то нить оборвётся окончательно. У Тюрина нет доказательств, кроме его слов. А словам маньяка, который убил 17 человек, веры мало. Его признают сумасшедшим, и его бредни про баб-мстительниц спишут на шизофрению. Оставалось только одно — решиться.
Февраль 1986 года. Торфяные болота за чертой города Орехово-Зуево – место гиблое. Даже местные грибники обходят эти топи стороной. Зимой болота замерзают, но есть окна, тёплые ключи, где вода не схватывается льдом даже в лютые морозы. Чёрные, дымящиеся полыньи, ведущие прямо в преисподнюю.
По старой лесовозной дороге, подскакивая на ухабах, ползла белая Нива. За рулем сидела Валя. Рядом Нина и Тамара Петровна. В салоне было тихо, как в гробу. Они ехали хоронить своего последнего свидетеля, машину.
— Здесь, — скомандовала Валя. — Гать заканчивается. Дальше только топь.
Они вышли из машины. Ветер свистел в голых ветвях осин. Валя погладила капот Нивы, словно прощаясь с живым существом.
Это была машина ее брата, которую она взяла покататься. Теперь ей предстояло сыграть роль жертвы угона.
— Прости, ласточка, — прошептала она. — Но так надо. Ты спасла нас, теперь спасай в последний раз.
Они поставили машину на нейтралку, распахнули двери, чтобы салон быстрее наполнился ледяной жижей. Толкали втроем, упирались ногами в скользкий снег, срывали ногти, дышали тяжело, с хрипом. Машина не хотела умирать. Она сопротивлялась, цепляясь колесами за мерзлую землю.
— И раз, и два, — командовала Валя сквозь слёзы.
Наконец передние колёса ухнули в чёрную воду полыньи. Машина накренилась, клюнула носом и медленно, с утробным бульканием, поползла вниз. Вода сомкнулась над крышей. Грязь и ил поглотили металл. Болото чавкнуло и успокоилось. Лишь пузыри поднимались на поверхность ещё минуту, а потом всё стихло.
Вместе с этой машиной на дно ушли отпечатки пальцев, запах страха и смерти.
Они возвращались в город пешком: 10 километров по ночной трассе. Шли молча, не глядя друг на друга. Они выжили, они победили. Но победа эта была с привкусом пепла.
На следующее утро Валя прибежала в милицию, растрёпанная и в слезах, на этот раз настоящих, ведь машину было жалко до боли.
— Угнали! — кричала она дежурному. — Брата Ниву! Ночью от подъезда увели! Я только на минуту отошла!
Заявление приняли. Угонщиков объявили в розыск. Но искать машину в области, где каждый день угоняют десятки авто на запчасти, было делом безнадёжным. Особенно если искать не там, где надо.
Следователь из Москвы рвал и метал.
— Как угнать? Именно ту Ниву, которая подходит под описание, это сговор. Проверьте эту Валю.
Ее проверяли. Допрашивали. Но Валя была кремень.
— Я водитель трамвая, товарищ следователь. Откуда я знаю, кто угнал? Может, шпана. Может, на запчасти. Я сама пострадавшая. Брат меня убьет.
Брат, кстати, действительно устроил скандал, что добавило истории правдоподобия.
Улик не было. Ниточки, ведущие к мстительницам, были обрублены одна за другой.
А в кабинете следователя Сапунова в это время разыгрывалась другая драма. Московский важняк давил на него.
— Валерий Петрович, ты местный. Ты знаешь этот город. Кто эти бабы? Тюрин бредит про Нину.
— Мы проверили всех Нин, работающих на текстильном.
— Ничего.
— Ты что-то скрываешь?
Сапунов смотрел на начальника честными, усталыми глазами советского милиционера.
— Товарищ полковник, да если бы я знал, Тюрин же псих, ему везде бабы мерещатся.
Может, это конкуренты по цеховым делам? Или бандиты? Припугнули, а чтобы унизить, кастрировали. А Тюрин выдумал, чтобы не признаваться, что его пацаны опустили. Стыдно же.
Версия была логичной. В криминальном мире такие наказания практиковались. А вот версия про трёх женщин-ниндзя, которые похитили здорового мужика, казалась московскому начальству всё более фантастической.
В итоге дело о нападении на Тюрина выделили в отдельное производство и… приостановили за неустановлением лиц, подлежащих привлечению в качестве обвиняемых.
Это был канцелярский язык, означавший одно — искать никто не будет. Системе было важнее осудить маньяка. 17 трупов — это вам не шутки. Это медали, премии и звездочки на погоны за раскрытие преступления века. А кто там отрезал маньяку хозяйство — дело десятое. Может, и правильно отрезал.
***
Лето 1986 года. Суд над Геннадием Тюриным. Процесс был закрытым. Власти боялись огласки. Боялись, что народ, узнав правду о пяти годах бездействия милиции, разнесет здание суда по кирпичику. В зале были только родственники жертв, усиленный конвой и судьи.
Тюрин сидел в клетке.
Он изменился до неузнаваемости. Похудел, облысел, голос стал тонким, визгливым. Последствия травмы и гормонального сбоя. Он больше не был тем уверенным в себе санитаром. Это была раздавленная мокрица.
Он признал всё. Рассказывал монотонно, безэмоционально. Когда прокурор спрашивал о мотивах, Тюрин начинал плакать.
— Они сами. Они меня провоцировали. Я хотел сделать мир чище.
Тамара Петровна была в зале. Она сидела в первом ряду, прямая как струна, вся в чёрном.
Она смотрела на него не мигая. Тюрин избегал её взгляда. Он боялся её. Боялся больше, чем расстрела. Он знал, это она была там, в лесу. Это её рука держала его, пока другая резала.
О нападении на суде не говорили. Адвокат Тюрина пытался поднять эту тему, чтобы вызвать жалость к подзащитному.
— Посмотрите, он инвалид. Жертва самосуда.
Но судья резко оборвал его.
— Мы рассматриваем дело об убийствах. Травмы подсудимого к делу не относятся.
Система решила вычеркнуть мстительниц из истории. Их официально не существовало.
Приговор был ожидаемым. Именем Российской Советской Федеративной Социалистической Республики к исключительной мере наказания – смертной казни.
Зал выдохнул. Матери заплакали. Тамара Петровна не плакала. Она просто закрыла глаза и кивнула.
Тюрин не кричал. Он обмяк, повис на руках конвоиров. Его уволокли, как мешок с мусором.
Справедливость, та официальная, государственная, наконец-то свершилась. Но свершилась она только благодаря трём женщинам, которые рискнули всем.
Осень 1986 года. Листья в городском парке пожелтели и начали опадать, укрывая землю золотым ковром. Жизнь входила в привычное русло. Нина возвращалась с работы через проходную. Она всё ещё вздрагивала от резких звуков, но страх постепенно отступал, уступая место тихой, светлой грусти.
У ворот завода стоял милицейский уазик. Рядом курил грузный мужчина в форме майора. Это был Сапунов.
Сердце Нины упало.
— Нашли, — пронеслось в голове. — Всё-таки нашли. Приехал арестовывать.
Она хотела пройти мимо, влиться в толпу рабочих, но Сапунов увидел её. Он выбросил сигарету и шагнул навстречу.
— Гражданка Кривцова, Нина Сергеевна.
Ноги Нины приросли к асфальту.
— Да. Можно вас на минуту?
Они отошли в сторону к старой липе. Люди проходили мимо, спеша домой, не обращая внимания на милиционера и женщину.
Сапунов смотрел на неё долго, изучающе. В его глазах не было злости. Была усталость и… вина.
— Тюрина расстреляли, — тихо сказал он. — Вчера приговор привели в исполнение.
Нина кивнула, сжимая ручки сумки.
— Я знаю. В газете писали.
— Да.
Сапунов помолчал, глядя на свои ботинки.
— Дело закрыто. Все материалы сданы в архив.
— Почему вы мне это говорите?
Голос Нины дрожал.
Сапунов поднял глаза.
— Я хотел сказать, тогда, в ноябре, когда вы пришли ко мне, я был неправ. Я виноват перед вами. Если бы я тогда поднял задницу и проверил эту копейку, многих бы не было на том кладбище.
Нина молчала.
— Что тут скажешь? Извинения не вернут мёртвых.
— И ещё.
Сапунов понизил голос до шёпота.
— Я перебирал старые бумаги в сейфе перед проверкой. Нашёл ваше заявление. То самое. Первое.
У Нины перехватило дыхание. Это была главная улика. Документ, подтверждающий, что она знала Тюрина, что у неё был мотив.
— И где оно? — спросила она одними губами.
Сапунов достал из кармана зажигалку, чиркнул колёсиком.
— Сгорело. Случайно. Несчастный случай с документацией. Бывает. Нет заявления, нет мотива. Нет человека.
Он захлопнул зажигалку.
— Живите, Нина Сергеевна, просто живите. И подругам передайте, пусть живут. Никто вас не ищет и не будет искать. Это я вам обещаю.
Он козырнул, развернулся и пошел к машине. Тяжелый, медвежьей походкой человека, который несет на плечах огромный груз, но пытается искупить свои грехи.
Нина стояла под липой и смотрела ему вслед.
С неба начал падать первый снег. Чистый, белый, холодный. Он ложился на грязный асфальт, скрывая все следы, всю боль, всю кровь.
Она вздохнула полной грудью. Впервые за год воздух показался ей сладким. Она была свободна.