Они начали переворачивать всё вверх дном, поднимали половицы, простукивали стены. Тамара Петровна заметила, что одна из досок пола под диваном прибита новыми блестящими гвоздями.
— Валя, ломай здесь.
Валя сорвала доски, они увидели тайник, глубокую нишу, выложенную рубероидом. Внутри лежали три больших полиэтиленовых пакета и старая картонная коробка из-под обуви. Нина дрожащими руками достала коробку, открыла крышку. Луч фонаря осветил содержимое. В этот момент три женщины, повидавшие в жизни всякое, зажали рты руками, чтобы не закричать.
— Оля...
— Оленька! — завыла она беззвучно, раскачиваясь из стороны в сторону. — Я же ей купила этот билет, обложку сама клеила.
Там же лежала красная вязаная варежка, всего одна.
— Это Светкина, — прошептала Валя, побелев как полотно. — Мать ей вязала перед зимой.
В коробке были десятки вещей. Паспорта, комсомольские билеты, просто безделушки. Геннадий Тюрин не просто убивал. Он коллекционировал память о своих жертвах. Он приходил сюда, в эту душную коморку, доставал эти вещи и, наверное, заново переживал моменты убийств. Среди вещей Нина нашла толстую общую тетрадь в дерматиновой обложке. Она открыла ее.
Это был дневник, но не словами. Тюрин рисовал. Он рисовал схемы, места, позы. На одной из страниц была нарисована остановка — Текстильный комбинат и дата. 24 ноября. Неудача. Сука сбежала. Напротив даты стоял жирный крест. Он псих, он настоящий псих.
Валя смотрела на рисунки с ужасом.
— Сколько их тут, Нина?
Нина листала страницы.
— Десять. Пятнадцать. Двадцать.
Записи начинались с 1980 года. Пять лет. Пять лет этот образцовый гражданин и дружинник убивал женщин в их городе, и никто его не искал.
— Смотрите.
Нина ткнула пальцем в последнюю запись. Там было написано.
Третье января. Исправить ошибку. Квартира 42.
Квартира 42. Это была квартира Нины. Он не собирался ждать. Он планировал прийти к ней домой сразу после праздников. Внезапно снаружи послышался звук. Скрежет металла. Потом шум мотора. Женщины замерли. К котельной подъехала машина. Свет фар полоснул по окнам основного здания, но до подсобки не достал. Хлопнула дверь. Послышались тяжелые, уверенные шаги, хрустящие по угольной крошке. Никто из сторожей так не ходит. Так ходит хозяин.
— Тюрин, — одними губами произнесла Нина. — Он приехал. В новогоднюю ночь.
Валя схватила монтировку, её глаза сузились, превратившись в щёлки.
— Тем лучше. Не придётся его искать.
— Нет, — зашипела Тамара Петровна, пряча коробку с вещдоками за пазуху. — Нас трое, но он здоровый мужик, и он на своей территории. У него может быть оружие. Мы не справимся в открытую здесь, в тесноте.
И что делать? Валя металась взглядом по тесной коморке.
Выхода другого нет. Есть. Нина погасила фонарь. В котельную ведет внутренняя дверь. Слышите? Там гудит. Если проберемся в основной зал, там можно спрятаться за котлами и выйти через главный вход, пока он будет здесь. Шаги приближались. Кто-то насвистывал веселую мелодию. В лесу родилась елочка. Тюрин шел к своему тайнику, чтобы, видимо, поздравить себя с праздником, перебирая вещи убитых им женщин. Ключ заскрежетал в замке двери, которую они только что взломали.
— Быстро! — скомандовала Нина.
Они кинулись к маленькой технической двери, ведущей в цех. Она была не заперта, но заржавела. Валя навалилась плечом, дверь со стоном поддалась. В ту же секунду основная дверь распахнулась. Тюрин стоял на пороге, держа в руках бутылку шампанского. Силуэт на фоне уличных фонарей. Он увидел взломанный замок. Увидел сорванные половицы.
— Кто здесь? — Его голос сорвался на визг.
Женщины успели нырнуть в темноту цеха и захлопнуть за собой дверь, накинув щеколду. Тюрин бросился следом. Удар в дверь. Еще один.
— Открывайте, я вас всех порешу!
Металлическая дверь содрогалась. Щеколда была старой, она могла не выдержать. Они бежали между огромными котлами в жаре и грохоте. Пар бил из труб, шипел, обжигая лица. Это был лабиринт из железа и огня.
— Сюда! — Нина знала дорогу.
Сзади, в подсобке, Тюрин уже выбивал дверь. У него не было монтировки, но была ярость берсерка.
— Дядя Вася! — закричала Нина, надеясь разбудить сторожа.
Но гул котлов заглушал все звуки. Они вылетели через главный вход, сбив с ног заспанного сменщика, который только пришёл на работу.
— Вы чего, бабы? Сдурели? — орал он им вслед.
Они не ответили. Они бежали по снегу к дыре в забору, сжимая в руках самое страшное сокровище — коробку с доказательствами смерти своих близких. Они выбрались. Запрыгнули в Ниву Тамары Петровны, которая стояла в леске. Машина завелась не с первого раза. Мотор чихал на морозе.
— Давай, родная, давай! — молила Валя.
Наконец двигатель зарычал. В зеркале заднего вида они увидели, как из ворот котельной выбегает Тюрин. В руках у него было что-то длинное. Лопата? Лом? Он бежал за машиной, что-то крича, но Нива уже набирала скорость, унося их прочь от проклятого места.
Они остановились только через 10 километров на глухой просёлочной дороге. В машине пахло потом, страхом и дорогими духами Тамары Петровны, флакон которых разбился в суматохе. Они сидели молча, тяжело дыша. Тамара Петровна достала коробку. Погладила студенческий билет дочери.
— Теперь мы знаем всё, — сказала она.
В её голосе больше не было слёз, только лёд.
— Мы не пойдём в милицию.
— Почему? — спросила Нина, хотя уже знала ответ.
— Потому что за такое тюрьмы мало, расстрела мало. Он забрал у Оли жизнь, у Светы жизнь, у десятков других. Он должен заплатить. По-настоящему.
Валя достала из-под сиденья бутылку водки, сделала огромный глоток из горла и передала Нине.
— У меня есть план, — сказала Валя, вытирая губы. — В автопарке есть старый ремонтный бокс с ямой. Он заброшен, никто туда не ходит.
— Мы похитим его? — спросила Нина.
— Мы устроим суд. Народный суд, — ответила учительница музыки. — И приговор приведем в исполнение сами.
Январь 1986 года.
Первые дни после Нового года в Советском Союзе — это время затишья. Заводы стоят, магазины закрыты, улицы пустынны. Город Орехово-Зуево словно вымер, укрытый серым снегом и тяжёлым похмельем. Но для четырёх человек в этом городе праздники закончились, так и не начавшись. Началась война. Геннадий Тюрин стоял посреди своей разгромленной подсобки в котельной. Под ногами валялись щепки от взломанной двери и сорванные половицы. Тайник был пуст. Зверь выл.
Он выл не от страха перед тюрьмой, а от боли потери. У него украли его жизнь, его воспоминания. В той коробке была не просто бижутерия и документы. Там была его сила. Без этих вещей он чувствовал себя кастрированным. Кто это сделал? В памяти всплыло лицо женщины на ночной дороге. Нина. Он не знал ее имени, но запомнил глаза.
А потом спина убегающих фигур в ватниках. Их было трое. Бабы. Обычные бабы.
— Гадины, — прошептал Тюрин, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Вы думаете, вы меня поймали? Нет. Вы сами пришли ко мне.
Он был уверен: они не пойдут в милицию. Если бы хотели, милиция была бы здесь через час после взлома. Но прошло уже полсуток, а сирен нет. Значит, чего они хотят? Денег? Шантаж? Тюрин усмехнулся.
— Это меняло дело. Если они хотят денег, значит, с ними можно договориться. А договориться в его понимании означало выманить, убить и закопать так глубоко, что даже кроты не найдут.
Он достал из шкафчика длинную заточку, сделанную из напильника, инструмент, который он берег для особых случаев, спрятал в рукав бушлата.
— Ну давайте, — прошептал он в пустоту. — Делайте ваш ход.
Ход был сделан на следующий день, 2 января. Телефонный звонок раздался в дежурке котельной ровно в полдень. Тюрин знал, что звонить будут сюда. Домашнего телефона у них быть не могло, а искать его по городу они не станут. Он снял трубку.
— Котельная, слушаю.
В трубке трещало. Голос был женским, но искажённым, глухим. Звонили через платок.
— Геннадий Иванович?
— Я.
— С Новым годом вас! Как праздник? Подарки понравились? Те, что под полом?
Тюрин почувствовал, как по спине побежал холодок.
— Чего тебе надо? — спросил он ровным голосом.
— Нам не нужны твои побрякушки, Гена. Нам нужно то, что у тебя есть на сберкнижке. Ты ведь богатый человек, начальник.
— Сколько?
— Пять тысяч. И мы вернём коробку. И тетрадь.
Тюрин едва сдержал смешок.
— Пять тысяч рублей, цена новых Жигулей.
Огромные деньги. Но для него это была хорошая новость. Значит, это просто жадные дуры, шантажистки. Они не мстители, они воровки. А воровок убивать легко и приятно.
— У меня нет столько наличными, — сказал он. — Сберкассы закрыты.
— Найди, займи, укради. Твои проблемы. Срок завтра, 3 января, в 20.00.
— Где?
— Старый автобусный парк. Ремонтный бокс номер 7. Приедешь один. Без милиции.
— Увидим хвост, тетрадь уйдёт прокурору.
— Хорошо.
Тюрин сделал голос покорным и спуганным.
— Я приеду. Только верните тетрадь. Прошу вас.
— Не опаздывай, Гена.
Он положил трубку и улыбнулся.
— Старый автопарк, глухое место на окраине. Идеально. Там нет свидетелей. Там кричи, не докричишься.
Он не собирался искать деньги. Он собирался устроить бойню.
А в это время в том самом боксе номер семь кипела работа. Это было царство Вали. Заброшенный ангар, где когда-то ремонтировали Икарусы, теперь служил складом хлама. Но здесь была смотровая яма. Глубокая бетонная, пахнущая соляркой и землей. Три женщины готовили ловушку. Они не были спецназовцами. Они не умели стрелять или драться. Но у них было преимущество, которого не было у Тюрина. Они были на своей территории, и их вела ненависть, которая сильнее страха.
Валя приварила к металлической лестнице, ведущей в яму, хитрый механизм. Один рывок троса — лестница падает вниз, оставляя человека на дне бетонного мешка глубиной в два метра. Выбраться оттуда без помощи невозможно, стены гладкие, в масле.
Учительница музыки, которая раньше падала в обморок от вида крови, теперь спокойно наматывала тряпки на тяжёлую арматуру.
— Чтобы не убить сразу, — пояснила она деловито, — нужно оглушить.
Мина проверяла пути отхода.
— Если что-то пойдёт не так, — говорила она, расставляя капканы, обычные на крыс, но в темноте они могли сыграть решающую роль. — Бежим к дальним воротам. Там дыра в заборе.
Они боялись. Господи, как они боялись. Руки дрожали, когда они пили чай из термоса.
— Девочки, — вдруг сказала Тамара Петровна в темноте ангара. — А мы ведь преступаем черту. Мы становимся как он.
— Нет, — отрезала Валя. — Мы не как он. Мы санитары. Если в доме завелись крысы, их травят. Никто не судит крысолова.
— А если мы его поймаем, что дальше? — спросила Нина.
Этот вопрос висел в воздухе все эти дни.
— Дальше будет суд, — ответила учительница. — Наш суд. Мы заставим его рассказать все. Каждое имя, каждую деталь.
А потом… Потом решим.
3 января. Вечер. Мороз усилился до минус 20. Ветер выл в разбитых окнах автопарка, создавая жуткую симфонию. Тюрин приехал заранее, в 19.30. Он оставил машину за квартал, чтобы не шуметь, и пошёл пешком через пустырь. Он был одет легко, чтобы одежда не сковывала движений.
В правом рукаве заточка, в левом кармане моток удавки. Он чувствовал себя охотником, который идёт проверять силки, куда попались глупые зайчихи.
— Три бабы, — думал он. — Что они могут? Визжать и царапаться. Я перережу их за минуту.
Он подошёл к боксу номер семь. Ворота были приоткрыты. Внутри горел тусклый свет керосиновой лампы.
Тюрин скользнул внутрь, ступая бесшумно, как кошка. Посреди ангара на перевёрнутом ящике стояла коробка. Та самая. Его сокровище. Рядом никого не было.
— Эй! – тихо позвал он. — Я принёс деньги.
Тишина. Только ветер гуляет под крышей.
Тюрин сделал шаг. Ещё один. Он сканировал пространство глазами. Где они прячутся? За штабелем шин? В кабине старого автобуса? Вдруг сверху, с металлических мостков под потолком, раздался голос.
— Положи деньги на ящик, Гена, и отойди на три шага назад.
Это была Нина.
Тюрин поднял голову, но свет лампы слепил его. Он не видел говорившую.
— А вы спуститесь, пересчитайте, — ухмыльнулся он, доставая из кармана пухлый конверт, набитый нарезанной газетой.
Он положил конверт на ящик. Ящик стоял на краю той самой смотровой ямы, прикрытой тонкой фанерой, присыпанной пылью.
Это была классическая ловушка, но Тюрин был слишком самоуверен. Он смотрел вверх, высматривая жертву.
— Спускайся! — крикнул он, теряя терпение. — Или я сам поднимусь и сверну тебе шею!
В этот момент сзади из тени автобуса вылетела Валя. Она не стала разговаривать. Она размахнулась и со всей силы, всей своей пролетарской ненавистью ударила его по спине той самой арматурой, обмотанной тряпками.
Удар был страшный. Он должен был свалить быка. Но Тюрин был на адреналине. Он был в толстом зимнем бушлате. Удар сбил его с ног, но не вырубил.
Он упал на колени, взревел, как раненый медведь, и мгновенно развернулся. В его руке блеснула заточка.
— А-а-а!
Валя попятилась. Тюрин прыгнул на неё. Заточка рассекла воздух в сантиметре от её лица. И тут в игру вступила Тамара Петровна. Учительница музыки, которая пряталась за кучей покрышек, метнула в него банку с краской. Банка попала Тюрину в плечо, отвлекла на секунду. Этой секунды хватило Нине. Она спрыгнула с мостков прямо на спину маньяка.
Вцепилась ему в глаза, как дикая кошка.
— В яму! Валя, толкай его в яму! — орала она.
Это была свалка. Грязная, хаотичная драка в полумраке. Тюрин был сильнее их всех вместе взятых. Он сбросил Нину, ударил Тамару Петровну ногой в живот, отшвырнул Валю. Он уже торжествовал. Он поднял заточку над упавшей Ниной, но забыл, где стоит. Он сделал шаг назад, чтобы замахнуться посильнее. Фанера под его ногой хрустнула. Мир перевернулся.
Тюрин рухнул вниз, в черную пасть смотровой ямы. Глухой удар тела о бетонное дно. Крик, оборвавшийся хрипом. Сверху на него посыпались доски и мусор. Три женщины стояли на краю ямы, тяжело дыша. Валя держалась за ушибленный бок. У Нины текла кровь из рассеченной брови. Тамара Петровна пыталась найти очки, слетевшие в драке.
Снизу доносились стоны. Валя подползла к краю, посветила фонариком. Тюрин лежал на дне, неестественно вывернув ногу. Открытый перелом. Кость торчала из штанины. Он пытался встать, но падал обратно в масляную жижу, скуля от боли. Заточка валялась в стороне.
— Ну что, Гена? — прохрипела Валя, сплёвывая кровь. — Приехали. Конечная.
Они не стали его добивать. Пока. Они вытащили лестницу, которую Тюрин так и не заметил в темноте, и сбросили её вниз, но так, чтобы он не мог дотянуться.
— Ты будешь сидеть здесь, — сказала Нина, глядя в его искажённое болью лицо. — В холоде, в темноте. И думать.
— Выпустите меня, — заорал Тюрин. — Я заплачу. Я всё отдам. Я в милицию заявлю.
— Заявляй, — спокойно ответила Тамара Петровна. — Только сначала объясни, откуда у тебя в коробке вещи моей дочери.
Они закрыли яму сверху тяжелыми металлическими листами, оставив лишь небольшую щель для воздуха. Сверху навалили старых покрышек и двигатель от автобуса, который вдвоем-то не поднять, а уж снизу и подавно не сдвинуть. Зверь был в клетке. Теперь начиналось самое страшное. Не охота, а суд. Они ушли, оставив его выть в темноте. Им нужно было залечить раны и подготовиться к допросу.
— Завтра, — сказала Валя, когда они выбрались на морозный воздух. — Завтра мы вернёмся, и он нам всё расскажет.
Утро 4 января 1986 года. В старом автобусном парке стояла звенящая тишина, нарушаемая лишь треском промороженных балок. Снаружи было минус 25, внутри ненамного теплее. Три женщины вошли в ангар, как входят в склеп. Лица серые, не выспавшиеся, но в глазах та же решимость, что и вчера. Они несли с собой термос с горячим чаем, бутерброды и магнитофон Электроника на батарейках.
Они подошли к яме, сдвинули тяжелую крышку двигателя и листы железа. Снизу пахнуло смрадом, смесью испражнений, крови и животного страха. Геннадий Тюрин был жив. Он сидел в углу ямы, прижавшись к бетонной стене, пытаясь сохранить остатки тепла. Его нога распухла до невероятных размеров, штанина была разрезана. Видимо, он сам попытался осмотреть рану. Лицо посерело, губы потрескались.
Когда свет фонаря ударил ему в глаза, он зажмурился и закрыл лицо рукой.
— Воды, — прохрипел он. — Дайте воды.
Валя молча достала из сумки пластиковую бутылку с водой, открыла крышку, но не бросила ему. Она наклонила бутылку над ямой и начала медленно выливать воду на бетонный пол в полуметре от его лица.
Тюрин завыл, пытаясь подползти и поймать ртом драгоценные капли, но сломанная нога не давала ему сдвинуться.
— Хочешь пить, Гена? — спросила Нина ледяным голосом. — А те девочки, которых ты в лесу бросал, они пить не хотели? Они жить не хотели?
— Я всё скажу! — закричал он, срываясь на визг. — Я дам денег. У меня есть золото. Я скажу, где тайник. Только вытащите меня. У меня гангрена начнётся.
— Золото нам не нужно, — тихо сказала Тамара Петровна.
Она поставила на край ямы магнитофон и нажала кнопку — Запись.
— Нам нужна правда. Вся. До последней капли.
Допрос начался. Это не было похоже на допросы в милиции, где следователь сидит за столом, а подозреваемый на стуле. Здесь судьи стояли наверху, как боги, а обвиняемый лежал в грязи, сломленной болью и холодом. Но Тюрин сломался не сразу. В нем все еще жил тот самый высокомерный санитар общества.
— Вы не понимаете, — шептал он, когда боль немного отпускала. — Они сами виноваты. Они все ветренные. Это Оля. Твоя Оля!
Он злобно зыркнул на Тамару Петровну.
— Думаешь, она святая была? Сама в машину села. Сама улыбалась. Юбка короткая, губы накрашены. Она хотела этого.
Валя схватила кирпич, валявшийся рядом, и замахнулась.
— Заткнись!
— Не надо, Валя, — остановила её учительница.
Её лицо было белым, как мел, но голос не дрожал.
— Пусть говорит. Пусть расскажет, как он её убивал. — Я должна это знать.
И Тюрин начал говорить, сначала неохотно, сбиваясь, пытаясь торговаться за глоток воды. Но потом, потом случилось страшное.
Он увлёкся. Психологи говорят, что маньяки любят рассказывать о своих подвигах. Для них это способ пережить триумф заново. Тюрин, поняв, что пощады не будет, решил напоследок сделать этим бабам больно, ударить их словами.
— Оля твоя живучая была, — хрипел он, глядя в глаза матери. — Я её душил, а она всё хрипела и царапалась. Ногти у неё острые были, скрипачка же. Кричала — Мамочка, мамочка!, а потом затихла. Глаза у неё красивые были, голубые. Когда жизнь уходит, зрачок расширяется. Красиво.
Тамара Петровна стояла, вцепившись в край ямы. Слёзы текли по её лицу, но она не издала ни звука. Магнитофон крутил плёнку, записывая каждое слово.
— Где тело? — спросила Нина.
— На сорок четвёртом километре. Там поворот на торфянике. Старая берёза раздвоенная. В корнях. Глубоко не копал, земля мёрзлая была. Присыпал ветками. Зверьё, наверное, уже растащило.
Он рассказывал час, второй, третий. Всплывали имена, которые считались пропавшими без вести. Лена Синицына, 19 лет. Убита в августе 83-го. Закопана в овраге за заводом. Марина Ковалёва, 25 лет. Убита в мае 84-го. Утоплена в болоте с камнем на шее. Света, сестра Вали.
— А, эта, рыжая!
Тюрин усмехнулся, глядя на Валю.
— Дерзкая была. Ударила меня сумкой. Пришлось повозиться. Я ей лицо разбил, чтобы не такая красивая была.
Валя зарычала и метнула в него пустую бутылку. Бутылка попала ему в голову, рассекла лоб.
— Ведьмы! — заорал Тюрин. — Меня найдут! Я член партии! Я дружинник! Вам всем вышка будет!
К обеду он выдохся. Боль в ноге стала невыносимой, начался жар. Он начал бредить. То просил прощения у матери, то звал жену, то угрожал Нине. Женщины выключили магнитофон. Пленка кончилась. Они отошли от ямы к выходу, чтобы подышать свежим воздухом. В ангаре было невозможно находиться. Концентрация зла превысила все допустимые нормы.
Валя закурила. Руки у неё тряслись так, что она не могла попасть спичкой в коробок.
— Семнадцать, — сказала Нина. — Семнадцать человек за пять лет.
— И это только те, кого он вспомнил, — добавила Тамара Петровна.
Она постарела за эти три часа на десять лет.
— Он не человек. Это бес.
— Что будем делать? — спросила Валя. — Сдадим его? Плёнка есть. Он признался.
Нина посмотрела на подруг долгим тяжёлым взглядом.
— Если мы сдадим его сейчас, будет суд. Будут адвокаты. Психиатрическая экспертиза. Его могут признать невменяемым. Отправят в лечебницу. Через 10 лет выйдет. Или вообще дадут 15 лет за недостатком улик. Ведь тела ещё найти надо, а от многих там ничего не осталось.
— Вы хотите видеть его живым? Вы хотите знать, что он дышит, ест, спит?
— Нет, — твердо сказала учительница музыки. — Он не должен жить. Но просто убить его — это слишком легко. Он должен почувствовать то, что чувствовали они — страх, безысходность, боль.
— Предлагаешь пытать его? — спросила Валя.
— Нет. Я предлагаю устроить ему следственный эксперимент.
— Он сказал, где тела.
— Мы поедем туда. Проверим.
— А его?
— Его возьмем с собой. Пусть посмотрит в пустые глазницы своих жертв.
Они вернулись к яме. Тюрин лежал в полузабытьи.
— Эй, Гена! — крикнула Нина. — Вставай! Поездка намечается!
Он открыл мутные глаза.
— Куда? В больницу? Вы отвезете меня в больницу?
— Почти, — сказала Валя. — Мы отвезем тебя на экскурсию. По местам боевой славы. На 44-й километр.
Глаза Тюрина расширились от ужаса. Он понял: они не везут его сдавать. Они везут его туда, где никто не услышит его криков.
— Не надо. Не надо, пожалуйста, я всё сказал. Я подписал себе приговор. Сдайте меня ментам. Пусть расстреляют, только не туда.
Он боялся того места. Убийцы часто боятся мест своих преступлений. Там живут призраки.
— Вытаскивай его, Валя, — скомандовала Нина. — Верёвкой, как собаку.
Процесс извлечения был мучительным. Валя сделала петлю, накинула ему на туловище.
Тюрин орал от боли, когда его сломанная нога билась о стенки ямы. Они тянули его втроем, надрываясь, проклиная его тяжелое тело. Когда его вытащили на пол, он потерял сознание. Они связали ему руки и ноги, засунули в рот кляп, ту самую красную варежку Светы, которую нашли в его тайнике. Символично. Завернули в старый ковер, погрузили в багажник Нивы Тамары Петровны. Это было непросто. Три женщины грузят 100-килограммовое тело, но ненависть дает силы.
Вечером 4 января старая Нива выехала из города в сторону леса. В багажнике мычал и бился связанный маньяк. В салоне сидели три женщины, которые перешли черту невозврата. Они больше не были жертвами. Они были фуриями, богинями мщения. Тамара Петровна вела машину. Она ехала аккуратно, не превышая скорость.
— Куда именно? — спросила Нина.
— На 44-й километр, к раздвоенной березе. Там Оля. Я хочу… Я должна ее найти. И он поможет мне откопать ее, даже со сломанной ногой.
Дорога была пустынной. Лес стоял стеной, черный и страшный. Но теперь этот лес не пугал их. Самое страшное чудовище этого леса лежало у них в багажнике, связанное и беспомощное.
Они не знали, что их ждет впереди. Найдут ли они тела? И что они сделают с Тюрином, когда найдут? В голове у каждой крутилась одна мысль. Как жить после этого? Но ответа не было. Была только цель.
Друзья, мы подходим к самому мрачному моменту этой истории. Поездка в лес с маньяком в багажнике — это сцена из фильма ужасов. Но для этих женщин это была реальность. Как вы думаете, что они сделают, когда найдут место захоронения? Смогут ли они остановиться или гнев захлестнет их окончательно?
И правильно ли везти его туда, или нужно было везти сразу в отделение милиции, бросив на пороге? Пишите свои мысли, это важно. Иногда справедливость требует запачкать руки по локоть. Дальше мы окажемся в зимнем лесу. Мы увидим, что скрывают корни старой березы, и станем свидетелями суда, который не прописан ни в одном уголовном кодексе. Это будет страшно.
Лес на 44-м километре встретил их гробовым молчанием. Здесь, вдали от трассы, даже ветер казался тише, словно боялся потревожить покой тех, кто лежал под корнями деревьев. Фары старенькой Нивы выхватили из темноты кривые стволы берез и осин, похожие на застывших в агонии людей. Снег здесь был девственно чистым, глубоким, нетронутым.
— Не лыжни, не звериных следов. Мёртвая зона.
Тамара Петровна заглушила мотор. Тишина навалилась на них тяжёлой плитой. В этой тишине отчётливо слышалось, как в багажнике возится, скулит связанный человек.
— Приехали, — тихо сказала Нина.
Они вышли из машины. Морозный воздух обжёг лёгкие. Пар изо рта вырывался густыми облаками.
— Лопаты! — скомандовала Валя. — И фонарь!
Они открыли багажник. Геннадий Тюрин лежал, свернувшись калачиком, дрожа всем телом. Когда свет ударил ему в лицо, он зажмурился и затряс головой.
— Не надо. Не убивайте. Я все скажу. Я еще могилы покажу. Только не убивайте.
— Вылезай, мразь!
Валя схватила его за воротник бушлата и рывком выдернула наружу. Тюрин упал в снег, взвыл от боли в сломанной ноге.
— Вставай! — рявкнула Нина. — Или мы тебя волоком потащим!
Он попытался встать на здоровую ногу, опираясь на машину. Его лицо было мокрым от слез и соплей. Куда делся тот вальяжный интеллигент в кепке? Перед ними было ничтожество. Животное, загнанное в угол.
— Где береза? — спросила Тамара Петровна.
Она была спокойна, пугающе спокойна. В руках она сжимала саперную лопатку так, словно это был меч правосудия. Тюрин огляделся мутным взглядом. Лес ночью выглядит иначе, страшнее.
— Там, кажется, там… — он махнул рукой в сторону оврага. — Метров пятьдесят. Две березы из одного корня растут. Буквы В.
— Иди, — Валя толкнула его в спину.
Они шли по пояс в снегу. Тюрин ковылял, падал, полз. Женщины не помогали ему. Они светили фонарями и следили за каждым движением. Вот она, раздвоенная береза. Огромная, старая, с черными пятнами на белой коре. Тюрин остановился, прислонился к стволу, тяжело дыша.
— Здесь, — прошептал он. — В корнях. Я неглубоко копал, ветками забросал.
Тамара Петровна подошла к дереву. Снег под березой был бугристым. Она упала на колени и начала разгребать снег руками. Она не чувствовала холода. Валя и Нина присоединились к ней, работая лопатами. Тюрин смотрел на это, и зубы его выбивали дробь. Он понимал, сейчас они найдут ее, и тогда его судьба будет решена. Через 10 минут лопата Вали ударила обо что-то мягкое, но упругое. Ни земля, ни корень.
— Стой! — прошептала она.
Продолжение следует