С такой злостью, с такой ненавистью смотрел Андрей на мать, что казалось, кинется он на нее в драку. Словно мутна водичка в голову ударила, ей-Богу. раскраснелось лицо, жилы на шее вздулись, а кулаки сжались сами собой. Аж затрясся он, словно в каком-то припадке, и резко побелел, как стена.
– Врёшь ты все, мать! Врешь ведь, да? Не мог отец на тебя дом переписать! Ума бы у него не хватило! Я! Я наследник! Мой это дом, а ты выметайся отсюда, а не то..
Начало тут
– А не то что, Андрюша? Бить меня станешь? Так бей, чего уж! Много ли ума надо, со старухой справиться? С ровней-то не совладать тебе, так хоть над старухой поизгаляйся, сынок. Над той, что рожала тебя в муках да страданиях. Над той, что ночей не спала, у кроватки твоей сидела. Над той, что всю жизнь тебе только добра желала, да кусок повкуснее, послаще для тебя, сыночка, берегла. Что стало с тобой, Андрюша? Ведь какой парнишка был! Добрый, ласковый, все обнимал меня, да нацеловывал. А сейчас стоишь тут, да кулаками машешь! Бессовестный ты, бесстыжий! Наследник он! А сестры твои что же, не наследницы? А я как? При живой матери наследство требовать? Тьфу на тебя, Андрей! Глаза бы мои на тебя не смотрели!
– Не дави на гниль, мать! По хорошему прошу, скажи, что врешь! С сестрами своими я сам разберусь, без тебя. А не нравится тебе смотреть на меня, так не смотри!
Умом понимал Андрей, что не врет мать, не выдумывает. Получается, что и правда, переписал отец дом на мать, и теперь она тут хозяйка. И ведь не спросили его отец с матерью, не посоветовались, крадучись, как воры, украли у него его наследство.
– Обманом ты его заставила, мать! Хитростью! Отец совсем уже плохой был, не соображал, что делает, вот ты и подсуетилась. Только знай, я это все так просто не оставлю! Бумажки твои – филькина грамота! В туалете только подтереться. Подделала небось, или заплатила, кому надо, пока он в беспамятстве лежал, а, мать?!
Зинаида Ивановна даже не шелохнулась. Сидела прямо, сложив руки на груди, и смотрела на сына с тем же холодным спокойствием, от которого ему становилось не по себе.
– Ты что городишь, Андрей? Чего собираешь? Ты отца своего хоть помнишь? Забыл, какой он был? Молчишь? А я напомню: гордый отец у тебя был, упрямый, себе на уме. А еще честный был, справедливый. Как понял Степан, что ждешь – не дождешься ты, когда он помрет, так и переписал на меня дом, чтобы на улице я под старость лет не осталась. Знал, что недолго ему осталось, чувствовал.
– Да не мог он! Не мог он так со мной поступить, и дом тебе отдать! Я наследник! А ты… ты…
Андрей сорвался на крик. Кричал звонко, визгливо, по женски, не стесняясь, и не пытаясь себя сдержать. Он запнулся на полуслове, закашлялся надрывно, чуть ли не до рвоты, а потом, прокашлявшись, хапнул воздуха, и замолчал, словно подыскивая слова.
На столе остывал вкусный, ароматный чай. Зинаида сидела, опустив голову, и молчала. Много чего вертелось и в голове у женщины, и на языке, да только словно выдохлась она от этой перепалки, сгорела изнутри. Что толку надрываться, и что-то доказывать сыну, когда не слышит он никого, кроме себя? Что толку разговаривать с человеком, который без зазрения совести мать родную из дома выгнать хочет? Как говорится, хоть говори, хоть на....ри.
Оскалился Андрей, обнажил свои желтые, гнилые зубы в нехорошей улыбке, и не сказал, а словно выплюнул:
– Я на тебя в суд подам, мать! Вот прямо завтра и подам! Оспорю всё! Докажу, что ты его обманула, что он не в себе был! И дом вернётся ко мне, к настоящему наследнику!
Зинаида усмехнулась горько, невесело. Словно устала объяснять несмышлёному ребёнку одно да потому.
– Подавай, Андрюша. Подавай, конечно. Только вот что я тебе скажу, сынок: если ты думаешь, что суд тебе поможет, то ты ещё глупее, чем я думала. Отец твой всё оформил, как надо. Все бумаги в порядке. А ты… ты только позориться будешь. Сам опозоришься, и нас опозоришь. Я при жизни со стыда сгорю, а отец твой в гробу перевернется.
– Позориться?! Андрей аж задохнулся от возмущения. – Это ты позоришься, мать! Врёшь и не краснеешь! Если бы отец дом на тебя переписал, он бы нам сказал! Мне, как сыну сказал бы!
– Не много ли чести будет, чтобы всю подноготную тебе вываливать? С какой такой радости мы перед тобой отчет держать должны? Вот ты хозяин, наследник, а знаешь только, как добро делить. Что ты, хозяин! Дом продавать собрался! А сестры значит не наследницы? А я? Я ведь половину жизни на дом этот горбатилась, жилы рвала! Наравне с отцом корячилась, чтобы ты вот так явился, да меня за шкирку выкинул?
Андрей открыл рот, чтобы снова закричать, но мать подняла руку. Что-то такое было и в жесте этом, и во взгляде этой немолодой женщины, что невольно замолчал Андрей.
– Уходи отсюда, и не приходи больше. Видеть не хочу тебя. А не уйдешь сам, так я тебе подсоблю. Ты не смотри, что старая я стала. Сам же сказал, что руки‑ноги есть. Отхожу тебя так, что и дорогу сюда забудешь. А если сил не хватит, так дурости добавлю. Ну, чего встал, как истукан? Наследничек х...ов!
Андрей стоял, тяжело дыша, сжимая и разжимая кулаки. Едва сдерживал он себя, чтобы не кинуться на мать. В глазах плескалась злость и ненависть к той, что рожала его в муках, ночи не спала, и всю жизнь отдавала лучший кусок. Он понимал: мать не врет, не шутит. Она не сдастся. Не отдаст ему дом.
– Ну и ладно, – процедил он сквозь зубы. Посмотрим, кто кого.
Развернулся, и громко хлопнув дверью, вышел из дома.
Зинаида Ивановна посидела ещё немного, глядя в пустоту. Потом медленно встала, подошла к окну, отодвинула занавеску. Увидела, как сын торопливо шагает к калитке, как нервно дёргает крючок, пытаясь открыть её.
Наконец, крючок поддался, и Андрей выскочил на улицу, ударив калиткой о старенький забор так, что он, забор этот, пошатнулся, и едва не упал. Она вздохнула, опустила занавеску и тихо сказала:
– Вот и свиделись, сынок. Вот и поговорили.
Продолжение ниже по ссылке...
Спасибо за внимание. С вами как всегда, Язва Алтайская.
Поддержать автора можно тут:
Приходите ко мне в макс