Деревня Малые Озёра стояла на краю света. Так, во всяком случае, казалось тем, кто сюда попадал впервые. Триста километров до областного центра, сто — до районного, и последние пятьдесят — по разбитой грунтовке, которую раз в год обещали отремонтировать, но так и не ремонтировали.
Здесь жили те, кто не захотел уезжать. Старики в основном, да несколько семей, которым в городе стало невмоготу. Лес подступал к самым огородам, и по утрам из тумана доносились такие звуки, что городской человек вздрогнул бы . Местные же только улыбались: «Лес шумит, зверь перекликается, жисть идёт».
В том доме, что стоял ближе всех к опушке, жил дед Матвей. Семьдесят три года, из них пятьдесят он проработал в лесу — объездчиком, охотником, лесником, а на пенсии просто ходил за грибами да ягодами. Лес он знал, как свою избу, и лес его знал. Звери не боялись старого Матвея, а он не боялся их.
— Они тоже живые, — говорил он соседям, когда те начинали возмущаться, что он подкармливает лосей и кабанов. — Просто шкура другая. А сердце такое же.
Соседи только рукой махали. Матвей всегда был чудаком. Даже когда молодой был, бабы его жалели — такой добрый, пропадёт. А он не пропал. Выжил. И жену нашёл, и детей вырастил. Только жена ум..рла рано, а дети в город уехали, наведывались раз в год.
Жил Матвей один, но не скучал. Были собаки — две лайки, Умка и Тайга, мать и дочь. Была кошка Муська, наглая и пушистая. Были куры, которые его не боялись и ели с рук. И был лес, полный знакомых.
В то лето по деревне поползли слухи.
— Медведь объявился, — сказал сосед Петрович, заходя к Матвею за солью. — Да не простой, а какой-то... больной, что ли. Ходит по краю леса, ревёт, деревья ломает. Мужики в правление ходили, говорят, надо завалить, пока не задрал кого.
Матвей нахмурился:
— Зачем сразу валить? Может, помочь надо?
— Ты что, старый? — Петрович даже поперхнулся. — Медведю помогать? Он же зверь дикий! У него инстинкты! Он, может, б..шеный!
— Если б..шеный, так его и так видно, — спокойно ответил Матвей. — А если просто больной? Тогда что? Стр..лять в больного?
Петрович только рукой махнул и ушёл, но разговор этот Матвей запомнил.
Через несколько дней он сам отправился в лес — проверить, что там за медведь такой. Умка и Тайга бежали впереди, но вели себя странно: не лаяли, не носились, как обычно, а шли осторожно, почти крадучись, будто чуяли что-то необычное.
Они вышли на край болота, к старому выворотню, и зам..рли. Умка тихо зарычала, но не агрессивно, а скорее предупреждающе. Матвей поднял голову и увидел его.
Медведь сидел на пригорке. Огромный, бурый, с лобастой головой и могучими лапами. Таких Матвей в этих лесах не видел давно — килограммов на триста, не меньше. Но дело было не в размере.
Он сидел неподвижно и смотрел прямо перед собой. Смотрел, но... не видел.
Глаза его были бельмастыми, мутными, как у очень старой собаки, как у слепого котёнка. Медведь был слеп. Совершенно слеп.
— Господи, — прошептал Матвей. — Да он же ничего не видит. Как он тут выживает?
Медведь услышал голос, повернул голову, принюхался и глухо зарычал. Но не двинулся с места. Только ноздри раздувались, ловя запахи, да уши поворачивались, пытаясь понять, кто и откуда.
— Не бойся, — тихо сказал Матвей. — Я не трону. Я помочь хочу.
Медведь рыкнул ещё раз, но уже тише, и опустил голову на лапы. Он был истощён — рёбра выпирали, шерсть висела клочьями. Видно, давно не ел.
Матвей постоял, глядя на зверя, и пошёл обратно. На душе было тяжело. Слепой медведь в лесу — это см..ртный приговор. Не прокормится, упадёт в овраг, сорвётся со скалы, или охотники уб..ют, приняв за опасность.
Всю ночь Матвей не спал. Всё думал о медведе. Как он там? Есть ли у него силы? Не замёрзнет ли?
Утром он собрал узелок — хлеб, сало, горшок мёда — и пошёл на болото. Собаки увязались, но он оставил их у опушки — не хватало ещё, чтобы они медведя дразнили.
Медведь был на том же месте. Он лежал, свернувшись клубком, и, кажется, спал. Матвей подошёл метров на двадцать, кашлянул. Медведь вскинулся, зарычал.
— Тише, тише, — заговорил Матвей, присаживаясь на корточки. — Я есть принёс. Слышишь? Еда.
Он положил узелок на траву, развернул тряпицу, чтобы запах распространился. Медведь потянул носом, завозился. Потом медленно, очень медленно, пополз на запах. Полз на животе, вытянув вперёд лапы, как слепой щенок.
Матвею стало до слёз жалко этого огромного, могучего зверя, который сейчас был беспомощнее котёнка.
Медведь дополз до узелка, обнюхал, ткнулся носом в горшок с мёдом. И вдруг принялся есть. Жадно, торопливо, захлёбываясь, давясь. Матвей сидел и смотрел, боясь пошевелиться.
Когда медведь съел всё, он поднял голову, повернулся в сторону человека и... заурчал. Не угрожающе, а довольно, благодарно, как огромный домашний кот.
— Ешь на здоровье, — сказал Матвей. — Я завтра ещё приду.
И ушёл.
Две недели Матвей носил медведю еду. Каждый день. Сначала тайком, чтобы соседи не видели, потом перестал прятаться — всё равно все знали, что он чудак.
Медведь привык. Он уже не рычал, когда слышал шаги, а поднимал голову и ждал. Иногда, если Матвей задерживался, начинал беспокойно ворочаться, принюхиваться, даже поскуливать, как собака.
— Ты меня узнаёшь, что ли? — удивлялся Матвей. — По шагам? По запаху?
Медведь урчал и тыкался носом в его руку. Шершавый язык, огромные клыки — а страшно не было. Совсем.
— Вот ведь история, — говорил Матвей Петровичу, который заглянул проведать. — Медведь, а как ручной.
— Ты его погуб..шь, — ворчал Петрович. — Привыкнет к тебе, а потом в деревню пойдёт. Что тогда?
— Не пойдёт. Он умный. Он понимает.
Но в душе Матвей знал: Петрович прав. Зверь должен жить своей жизнью. А этот не мог. Слепой в лесу — не жилец.
Матвей решился. Позвонил в город знакомому ветеринару.
— Слушай, Петрович (тезка соседа, но другой), тут такое дело. Медведь у меня. Слепой. Глаза белые, как у старой собаки. Что делать?
Ветеринар долго молчал, потом спросил:
— Ты с ума сошёл? Медведь — дикий зверь! Он тебя зад..рёт!
— Не задер..т, — спокойно ответил Матвей. — Мы уже две недели вместе. Он у меня с рук ест.
— Да ну? — не поверил ветеринар. — Ладно, приеду посмотрю. Но ничего не обещаю.
Ветеринар приехал через три дня. Увидев медведя, охнул, но виду не подал. Достал приборы, попросил Матвея отвлечь зверя.
Медведь ворчал, но позволял себя трогать. Ветеринар посветил в глаза фонариком, долго смотрел, потом покачал головой:
— Катаракта. Обоих глаз. Запущенная. Наверное, после травмы или болезни. Если бы сразу, можно было попробовать лекарства, а теперь только операция.
— Делай, — сказал Матвей.
— Ты что? — ветеринар даже подскочил. — Где я ему операцию делать буду? В лесу? У меня ни оборудования, ни условий. Да и денег это стоит... сам понимаешь.
— Сколько?
Ветеринар назвал сумму. Матвей свистнул. Таких денег у него не было.
— Ладно, — сказал он. — Я подумаю.
Матвей думал недолго. На следующий день он пошёл по соседям.
— Скидывайся, мужики. Медведю операция нужна.
Сначала его поднимали на смех. Потом, глядя в глаза, замолкали. Потом... начали нести деньги.
Петрович принёс пять тысяч:
— Моя бабка, царствие небесное, всю жизнь за зверей молилась. Пусть. Авось зачтётся.
Тракторист Коля собрал мужиками, накидали кто сколько мог. Бабы испекли пирогов на ярмарку в райцентре, продали, выручку отдали. Даже участковый, узнав, принёс тысячу — от себя и от начальника, которому рассказал.
Через месяц нужная сумма собралась.
— Это чудо, — сказал ветеринар, когда Матвей позвонил ему. — Медведь, считайте, родился заново.
Операцию делали прямо в лесу. Место выбрали сухое, на пригорке, поставили палатку, привезли оборудование. Всю деревню собрали, чтобы помочь — кто носил воду, кто держал, кто просто стоял и смотрел.
Медведю сделали укол снотворного. Он засопел, заворочался и затих. Матвей сидел рядом, гладил его по голове и шептал:
— Терпи, брат. Сейчас тебе легче станет. Ты только верь.
Операция длилась четыре часа. Ветеринар выложился на полную, руки дрожали, но он делал своё дело. Когда всё закончилось, он вытер пот со лба и сказал:
— Если заживёт хорошо, зрение вернётся. Не стопроцентное, но видеть будет. Я сделал всё, что мог.
Медведь очнулся к вечеру. Попытался встать, зарычал, замотал головой. Матвей придержал его, успокоил. Тот лизнул ему руку огромным шершавым языком и затих.
Две недели медведь лежал в лесу, не выходя из своего убежища. Матвей носил ему еду, менял повязки, разговаривал. Медведь слушал, и в его мутных глазах появлялось что-то похожее на благодарность.
— Ты поправляйся, — говорил Матвей. — Лес без хозяина не может. А ты хозяин. Я по тебе вижу.
На пятнадцатый день ветеринар снял повязки. Медведь зажмурился, потом открыл глаза и... увидел. Он увидел лес, солнце, человека перед собой. Зам..р, потом медленно подполз к Матвею и положил голову ему на колени.
Мужики, стоявшие поодаль, засопели и отвернулись. Бабы заплакали. А Матвей гладил медвежью голову и улыбался.
— Ну вот, брат, — говорил он. — Теперь ты снова хозяин леса. Теперь ты видишь.
Медведь ушёл в лес через месяц. Окрепший, здоровый, с ясными глазами. На прощание он постоял на опушке, глядя на деревню, на людей, которые высыпали проводить его, и негромко рыкнул — будто спасибо сказал.
— Иди, — махнул рукой Матвей. — Живи. Но если что — приходи.
Медведь развернулся и скрылся в чаще.
Осенью Матвей часто ходил в лес. Не за грибами даже — просто погулять, подышать, проведать старые места. И каждый раз, углубляясь в чащу, он чувствовал, что за ним кто-то наблюдает. Не враждебно, а скорее с любопытством.
Иногда он видел медведя. Тот стоял за деревьями, смотрел, но близко не подходил. Матвей не звал, не манил — пусть сам решает.
Однажды, когда Матвей присел отдохнуть на поваленное дерево, медведь вышел сам. Подошёл, сел рядом и положил голову ему на колени. Как тогда, в первые дни.
— Соскучился? — спросил Матвей. — Или просто проведать пришёл?
Медведь уркнул. Они сидели так долго, слушая лес. А потом медведь ушёл.
Год спустя случилась беда.
Матвей пошёл в лес за дровами. Нашёл сухостой, начал пилить, и вдруг пила заела, цепь соскочила, и тяжёлое бревно покатилось прямо на него. Матвей отскочить не успел — упал, и бревно придавило ногу.
Он закричал, попытался выбраться — бесполезно. Нога была зажата так, что не пошевелиться. Кр..вь, боль, темнеет в глазах. А до дома километра три.
Он лежал и понимал: если никто не найдёт — не выживет. Ночью холодно, звери... Да и просто сил нет.
Он кричал, звал на помощь — никто не слышал. Лес глухой, далеко от троп.
Он уже начал терять сознание, когда услышал тяжёлое дыхание и треск сучьев. Из кустов вышел медведь. Тот самый.
Он подошёл, обнюхал, лизнул в лицо. Потом ухватился зубами за бревно и, напрягшись, откатил его в сторону. Матвей застонал от боли, но нога освободилась.
Медведь не ушёл. Он лёг рядом, прижавшись к Матвею своим тёплым боком. Так они лежали несколько часов. Матвей то приходил в себя, то терял сознание, а медведь грел его и не уходил.
К вечеру их нашли. Петрович хватился, что Матвея долго нет, собрал мужиков, пошли искать. А нашёл их всё тот же медведь — зарычал, забеспокоился, привлекая внимание. Мужики подошли, увидели Матвея, медведя рядом, сначала испугались, потом поняли.
Матвея отвезли в больницу, отлежался, нога срослась. А медведя с тех пор в деревне звали Спасителем.
Зимой медведь залёг в спячку. Матвей переживал, не замёрзнет ли, не проснётся ли от голода. Но медведь выбрал берлогу недалеко, в старом овраге, и Матвей иногда ходил проверять — всё ли тихо, не потревожил ли кто.
Весной медведь вышел, похудевший, но бодрый. И снова пришёл к опушке, здороваться. Матвей вынес ему угощение — мёд, хлеб, сушёные ягоды. Медведь ел, довольно урчал.
— Живой, — радовался Матвей. — Ну и славно. А я боялся, не проснёшься.
Медведь смотрел на него ясными глазами и, казалось, понимал каждое слово.
С тех пор они виделись часто. Медведь приходил к опушке, садился и ждал. Матвей выходил, и они сидели вдвоём, глядя на лес, на закат, на проплывающие облака.
— Ты знаешь, — говорил Матвей, — я ведь никогда не думал, что с медведем можно дружить. Думал, звери — они звери и есть. А ты вон какой. Душу имеешь. И сердце.
Медведь урчал, согласно.
Люди привыкли, перестали удивляться. Дети перестали бояться, хотя взрослые всё же просили не подходить близко. Мало ли, зверь всё-таки.
— Это Матвеев медведь, — говорили они. — Свой. Не тронет.
Через несколько лет в лесу случился пожар. Сухое лето, гроза без дождя — и загорелось. Ог..онь пошёл быстро, ветер раздувал пламя. Деревне грозила беда.
Мужики тушили, чем могли, но сил не хватало. А тут ещё скотина, добро — вывозить надо. Суматоха, крики, слёзы.
Матвей не знал, что делать. Дом жалко, но и лес жалко. И вдруг он увидел медведя. Тот шёл прямо на ог..онь. Шёл и ревел, будто звал кого-то.
А из леса, из дыма, стали выходить звери. Лоси, кабаны, волки, лисы — все, кто мог бежать. Они выходили на поля, к реке, подальше от ог..ня. Медведь шёл впереди, показывая путь.
— Глядите! — закричали люди. — Медведь их выводит!
Матвей стоял и смотрел, и слёзы текли по щекам.
Пожар удалось остановить общими усилиями — и людей, и природы. Лес выго..рел частично, но деревня уцелела. А медведь потом три дня ходил по краю гари и нюхал землю.
— Проверяет, — сказал Матвей. — Хозяин. Лес без хозяина не может.
Годы шли. Матвей старел, медведь тоже. Шерсть его поседела, движения стали медленнее, но он всё так же приходил на опушку и ждал.
Матвей теперь редко ходил в лес, больше сидел на крыльце. Медведь садился рядом, и они смотрели на закат. Два старика — человек и зверь.
— Вот ведь как бывает, — говорил Матвей. — Век прожил, а такого не видел. Зверь дикий — а друг самый верный.
Медведь урчал, соглашаясь.
Иногда приходили дети, те, кто уже вырос и сам стал родителями. Смотрели, удивлялись, фотографировали на телефоны. А Матвей только рукой махал:
— Не шумите. Он старый, ему покой нужен.
Матвей ум..р зимой, во сне. Сердце остановилось тихо, без мучений. Утром, когда соседка пришла проведать, он уже был холодный.
П..охоронили его на деревенском кладбище, у самого леса.
В день п..охорон на опушке собрались звери. Люди видели: медведь, волки, лоси, лисы. Они стояли и смотрели на процессию. А когда гроб опускали в землю, медведь поднял голову и заревел. Протяжно, страшно, так, что у всех мурашки пошли.
Три дня он сидел у м..огилы. Не ел, не пил, не уходил. Люди приносили еду, ставили рядом — он не притрагивался.
На четвёртый день его нашли м..ртвым. Он лежал, свернувшись клубком, у изголовья м..огилы. Шерсть его была седой, морда спокойной.
П..охоронили медведя рядом с Матвеем. Мужики вырыли яму, опустили огромное тело, засыпали землёй. Бабы поплакали. Долго потом стояли, молчали.
Прошло много лет. Деревня почти опустела, молодые уехали, старые ум..рли. Но те, кто приезжает навестить м..огилы предков, рассказывают эту историю своим детям.
Говорят, что иногда, в лунные ночи, из леса выходит огромный медведь. Он подходит к м..огилам, ложится между ними и лежит до рассвета. А потом исчезает.
Ещё говорят, что с тех пор в тех лесах звери не нападают на людей. Если человек идёт с добром, они его не тронут. Это медведь завещал: не трогать человека, если человек не трогает.
А на опушку до сих пор приходят волки, лоси, лисы. Садятся, смотрят на деревню. Будто помнят. Будто ждут.
Подписывайтесь , тут еще много полезного . С вами канал под названием ,, Добрый дед Мазай "
Читайте так же :