Часы показывали половину десятого, когда в сенях послышались тяжёлые шаги. Тося вскочила с кровати, осторожно, чтобы не разбудить сына, выскользнула в коридор.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aa2kLh-WRwI0J5R5
Дверь отворилась, и на пороге появилась Марья. Лицо у неё было серое, осунувшееся, глаза красные, опухшие. Она молча сдёрнула с головы платок, повесила на гвоздик тулуп и долго возилась с валенками, не решаясь поднять глаза на дочь.
— Мама? — голос Тоси дрогнул. — Где тётя Глаша? Что с ней?
Марья выпрямилась, вздохнула глубоко, но прерывисто, и только тогда посмотрела на Тосю.
— Ты только сильно не убивайся, дочка… Нет больше нашей Глаши, — сказала она глухо. — Не довезли.
Земля ушла из-под ног Тоси. Она покачнулась, схватилась за косяк, чтобы не упасть.
— Как... как не довезли? — прошептала она, не веря, отказываясь верить. — Мам, да что ты такое говоришь? Как же… как же мы теперь без тёти Глаши? Ну, почему, почему вы не успели?
— Макарыч гнал на своём тракторе, как мог, — Марья опустилась на лавку, устало сгорбилась. — Да только Глашка... она ещё в начале пути, как мы только из деревни выехали, вроде бы затихла. Дышала тяжело, но глаза были открыты. Я с ней говорила, ободряла, а она только смотрела на меня и, кажется, даже не видела. А потом... — голос Марьи сорвался, она прижала ладонь ко рту, сдерживая рыдания. — Потом, когда до больницы километра три оставалось, Глафира вздохнула глубоко-глубоко, выдохнула и... всё. Я Макарычу кричу: «Стой! Стой!» А он и так уже остановился — сам понял. Мы её в больницу всё равно довезли, мало ли… Но врач сказал, что помочь уже ничем нельзя…
Тося медленно сползла по косяку на пол, обхватила колени руками и замерла, глядя в одну точку. Слёзы текли по щекам сами собой, но она их не замечала.
— Она ведь знала, — прошептала Тося. — Она чувствовала. Говорила мне: «Хорошо, что я Серёжку увидеть успела». А я... я не верила, я гнала эти мысли. Я думала, что всё обойдётся, что она крепкая, что мы её выходим. Мамочка, за что такая несправедливость? Тётя Глаша всю жизнь одна прожила, счастья не знала. Такая добрая, такая хорошая...
Марья поднялась, подошла к дочери, села рядом с ней на пол, обняла за плечи.
— Не плачь, доченька, не плачь, — приговаривала она сквозь слёзы. — Вечная Глафире память... Хорошая была женщина, добрая душа. Она тебя как дочку любила. И Серёжку твоего очень полюбить успела. Ты запомни это. И живи так, чтобы она тобой гордилась с небес.
— Как же я теперь без неё, мама? — Тося подняла на мать заплаканные глаза. — Она мне как вторая мать стала. Я у неё семь месяцев прожила, привыкла, что она рядом, что есть у меня родная душа. Очень мы с ней сдружились, с полуслова друг друга понимать стали. А теперь...
— Дочка, не забывай, что у тебя есть я, твоя родная мать, — твёрдо сказала Марья. — Сынок у тебя есть, Серёжка. Ради него тебе жить надо. Ради него держаться. Глафира тебе этот дом оставила, хозяйство. Она хотела, чтобы ты здесь жила, чтобы Серёжу здесь растила. Не смей раскисать, слышишь? Ты же знаешь, что Глафира не любила слёз, всегда держалась стойко, как бы жизнь её не била.
— Мам, я теперь буду думать, что из-за меня это случилось, за последние дни я столько хлопот тёте Глаше доставила, столько она со мной перенервничала.
— Не вздумай себя винить, Тося! Что случилось, то случилось. Никто в этом не виноват, слышишь? Знать, судьба такая у Глашки. Вон, как вышло: Серёжку она дождалась – и ушла. Счастливая она ушла, Тося, счастливая. Я точно это знаю…
Тося молчала, только вздрагивали плечи. В комнате заплакал проснувшийся Серёжа. Мать и дочь переглянулись, и Тося, сделав над собой невероятное усилие, поднялась с пола и пошла к сыну.
Она взяла его на руки, прижала к груди, и слёзы её смешались с его тёплым дыханием.
— Слышишь, Серёжка? — прошептала она ему. — Нет больше тёти Глаши. Ты её не запомнишь, маленький, но я тебе расскажу. Я тебе всё-всё расскажу: какая она была добрая, какая сильная; как она меня приютила, когда ты у меня ещё в животике был; как в метель везла меня в роддом... Ты должен знать, какая она была, наша тётя Глаша.
Тося сидела на кровати, баюкая сына, и смотрела в окно на серый зимний день. Мысли в голове были тяжёлыми, вязкими, как сугробы снега, через которые Макарыч гнал свой трактор, пытаясь обогнать смерть.
Марья вошла в комнату, неся в руках кружку с водой и пузырёк с валерьянкой. Она поставила их на тумбочку, присела на край кровати, погладила Тосю по спине.
— На вот, выпей, дочка. Легче станет. И мне плесни, — добавила она устало.
Тося послушно выпила горьковатую воду. Помолчав, она спросила тихо:
— Что теперь делать, мам?
— Схоронить Глафиру надо… Ох, тяжело будет… снега-то сколько, да морозы какие, земля промёрзла глубоко…
— Ма-ам, я не хочу это слышать… - Тося, казалось, только сейчас по-настоящему осознала, что произошло, и зарыдала в голос.
Заплакал и Серёжа.
— Ну-ну, дочка, успокойся, не плачь. Ты глянь, как ты сыночка своего растревожила.
Тося была безутешна, она продолжала реветь, не обращая внимания на слова матери. Марье ничего не оставалось делать, как взять из её рук Серёжу и уйти с ним в другую комнату, чтобы дать Тосе возможность наплакаться вдоволь.
В голове Тоси вдруг отчётливо, до боли, всплыла картинка: как тётя Глаша вяжет крохотные носочки и приговаривает: "Твои ноженьки, дитятка, будут в тепле. Мать у тебя молодая, неопытная, а я старая, хоть у меня своих детишек не было, но я всё предусмотрю".
Тося плюхнулась на кровать, залезла головой под подушку и плакала, плакала, плакала.
Тося потеряла счёт времени, она вздрогнула, когда кто-то тронул её за плечо.
— Тося, пойдём, пообедаем, - услышала она голос матери.
— Мам, я не буду, - ответила Тося, из-под подушки.
— Нельзя тебе не есть, ты же кормящая мать. Пойдём, дочка, хоть немного покушай. Ради Серёжи…
Тося молча поднялась с кровати, размазала слёзы по лицу, взглянула на мать и увидела, что глаза у матери тоже красные от слёз.
— Мама… - бросилась Тося в её объятия.
— Мне тоже очень жаль Глафиру, - только и смогла произнести Марья.
Они стояли, обнимая друг друга и молчали.
— Мам, а как же папа? – вдруг спросила Тося.
— Я решила завтра в Подгорное ехать, - тихо ответила Марья. – Должен же он знать, что случилось с его сестрой. Уж не думаю, что он откажется приехать, чтобы проводить Глафиру в последний путь…
— Ма-ама… - опять зарыдала навзрыд Тося.
— Ну, полно, дочка, полно… Пойдём на кухню, я суп уже разогрела.
Тося на ватных ногах послушно поплелась за матерью, села за стол. Проглотив одну ложку супа, она бросила ложку в тарелку:
— Горький суп!
— Нет, суп не горький, - покачала головой Марья. – Горечь сейчас у тебя в душе.
— Не могу! Не хочу есть!
— А что ты хочешь, дочка? Хочешь, чтобы молоко у тебя пропало? И пропадёт. Ото всего: от голода, от переживаний…
Тося невероятным усилием воли впихнула в себя ещё четыре ложки. Суп по-прежнему казался ей ужасно горьким.
— Мам, а хоронить когда? — дрожащими губами спросила она.
— Послезавтра, — Марья перекрестилась. — С утра в церковь отвезём, отпоём, и на погост. Ты только смотри, на кладбище не ходи. Нечего тебе там делать, да и Серёжу не с кем оставить будет.
— Я не могу не проводить тётю Глашу в последний путь… - почти беззвучно произнесла Тося.
— Ты простишься с Глафирой здесь, дома. Она поймёт.
Тося хотела возразить, сказать, что она должна, обязана проводить её в последний путь, но подумала о Серёже и промолчала. Тётя Глаша и правда поняла бы. Она всегда всё понимала.
День тянулся бесконечно долго. Приходили односельчане, что-то спрашивали, говорили о Глафире, но от их слов становилось только больнее.
Вечером, когда все разошлись, Тося вышла в сени и долго смотрела на тулуп тёти Глаши, висевший на гвоздике. Она подошла, прижалась лицом к шершавому, пахнущему овчиной и морозной свежестью воротнику и замерла. Ей казалось, что она чувствует тепло, исходящее от него. Или это просто память согревала?
Ночью ей приснилась тётя Глаша. Молодая, какой Тося её никогда не видела, с длинной косой, в светлом платье. Она стояла у калитки и улыбалась. За её спиной ярко светило солнце, зеленела трава. Тося хотела подбежать к ней, но ноги будто к земле приросли. А тётя Глаша помахала ей рукой и сказала тихо, но отчётливо: "Ты живи, Тосенька. За меня живи. И Серёжу расти. Я смотреть на вас буду и радоваться". И ушла в этот яркий свет, растворилась в нём.
Тося проснулась оттого, что по щекам снова текли слёзы. На часах – четыре утра. В доме было тихо. Тося встала, поправила одеяло на Серёжке и пошла в пустующую комнату тёти Глаши. На подоконнике стоял маленький горшок с фиалкой. Тося провела рукой по листочкам.
— Прощайте, тётя Глаша. Родная моя… — прошептала она. — Спасибо вам за всё. За то, что приютили, за то, что научили, за то, что приняли, как родную, за то, что Серёжку с первых минут полюбили. Я знаю, что вы его полюбили… Я обещаю вам: всё у нас будет хорошо. Я сделаю всё, чтобы вы гордились нами. А за вашей фиалкой я ухаживать буду, она не зачахнет. Пусть эта фиалка станет памятью о вас.
Тося выглянула в окно. При лунном свете угадывались очертания сарая, сугробы, тропинка, ведущая к поленнице. Всё было знакомым, всё было родным. Всё было пропитано духом тёти Глаши. И в этом доме, в этом хозяйстве, в этой новой жизни Тосе предстояло теперь жить дальше. Ради себя. Ради сына. Ради памяти о той, кто подарил им этот шанс.
В комнату вошла мать.
— Ты чего тут делаешь, дочка?
— Не спится, мам.
— Я тоже давно не сплю, хоть и тихо сегодня.
— Тихо? – переспросила Тося.
— Ты разве не заметила, что собака тёти Нюры сегодня не выла?
— Точно, не выла…
— Знать, по Глафире она нашей выла, - вздохнула Марья.
— Гадкая псина! Да чтоб её! – Тося с силой ударила кулаком по подоконнику, да так, что горшок с фиалкой подпрыгнул и чуть не свалился на пол.
— Собака она, что с неё взять? Смерть чуяла, вот и выла. У них, у животных, это в крови. Ты её не вини.
— Я и не виню, — покачала головой Тося. — Просто... страшно от этого воя было.
— Страшно, — согласилась мать. — А Глафира и сама свою смерть чуяла. Потому и просилась Серёжку понянчить напоследок. Наглядеться хотела, надышаться на него.
Тося снова заревела. Марья обняла её, прижала к себе.
— Будет, дочка, будет, — шептала она. — Время лечит. Не сразу, но лечит. Ты сейчас о себе думай, о сыне. Тётку твою уже не вернуть, а вам жить дальше.
Наплакавшись, Тося надела тулуп и вышла на крыльцо. Морозный воздух обжёг лицо, она подняла голову вверх и стояла, глядя на усыпанное звёздами небо. Где-то там, говорили раньше, живут души умерших. Может, тётя Глаша сейчас смотрит на неё сверху и гордится, что Тося не сломалась, что держится.
В семь утра в кухонное окно кто-то постучал. Марья выглянула в окно и разглядела Макарыча, пошла в сени, отворила дверь.
— Я пришёл спросить – не надо ли чего? – мялся он на пороге.
— Ох, Макарыч, мне даже неловко тебя просить… - сделала паузу Марья. – Мне бы сегодня в Подгорное съездить, мужу печальную весть сообщить нужно.
— Ну так, отвезу я тебя на тракторе до остановки.
— Спасибо тебе, добрый ты человек… Ах да, я совсем забыла, Глафира же тебе наливочку обещала.
— Ну, обещала… Да что ж теперь… - махнул он рукой.
— Нет, я отдам. Глафира всегда своё слово держала. Ты проходи…
— Да-а, баба она была строгая, но справедливая, - сказал Макарыч, войдя в сени. – Хотя… мы её не знали толком, редко она на людях показывалась. Всё одна и одна. Вот когда Тоська в её доме появилась, так Глафира расцвела, с другой стороны людям открываться стала. Тяжко, видать, бабе в одиночестве было жить…
— Кому ж в одиночестве легко? – тяжело вздохнула Марья, вспомнив о муже. – Жди, Макарыч, я сейчас…
Марья взяла из запасов Глафиры три бутылки настойки на травах и протянула Макарычу.
— Может, не надо… На поминках-то будет что на стол поставить? – тихо спросил он.
— Будет. У Глафиры много припасов всякой-разной настойки.
— Вкусная у неё настоечка, моя жёнушка тоже делает, но до Глашкиной настойки ей далеко. Рецептик-то хоть сохранился?
— Не знаю, Макарыч. Может, где-то и записан, у Тоси надо спросить.
— Наверное, это не в рецепте дело, а в руках… - предположил мужчина. – Ладно, Марья, пойду… Спасибо за наливочку.
— Это тебе спасибо, Макарыч, ты столько для нас сделал.
— Вот если бы вчера Глафиру успел довезти – тогда да. А так… ничего я не сделал… - опустил он голову.
— Не расстраивайся. Видимо, судьба такая. Видимо, Глафире уже ничем нельзя было помочь.
— Да-да, нельзя… Тоська-то как?
— Голосит Тоська, очень она тётку полюбила. Говорит, Глафира ей второй матерью стала.
— Ну, Марья, ты собирайся, через сорок минут приеду за тобой, подброшу до остановки. Всё-таки, четыре километра пешком по сугробам – это не шутка.
— Спасибо ещё раз, Макарыч.
Марья очень волновалась. Как встретит её муж? Что она ему скажет? Что скажет ей он? И вообще – к чему приведёт их сегодняшняя встреча?
Марья вошла в избу, взглянула на себя в зеркало, висевшее в коридоре. Выглядела она просто ужасно: сказывались и пролитые слёзы, и наполовину бессонная ночь.
Женщина умылась прохладной водой, но выглядеть свежее не стала.
«Ну и пусть, - подумала она. – Я же не на первое свидание к нему еду, я печальную весть ему везу…»
Марья стала собираться в дорогу.
— Мам, ты к папе? — подошла к ней Тося.
— К нему, дочка, - вздохнула Марья.
— Волнуешься? – Тося взяла её за руки.
— А что мне волноваться? – отвела взгляд мать. – Я же не на первое свидание к нему еду.
— У тебя руки трясутся, мам…
— Да, волнуюсь, Тоська, очень волнуюсь, - всхлипнула Марья. – Всё-таки двадцать лет мы с ним прожили. А теперь… что дальше-то будет?
— Мам, возвращайся к отцу, - решительно сказала Тося.
— А как же ты, дочка? Управишься ли ты с Серёжей?
— Управлюсь, мам. Я же не маленькая, я теперь сама уже мать.
— Ох, дочка, как же быстро ты у меня выросла, - Марья взглянула на дочь, поправила свалившуюся на глаза чёлку.
— Мам, я уже давно выросла… А ты не бойся, поговори с отцом. Предупреди только сразу, чтобы он не орал… Скажи ему, как есть: что вернуться хочешь.
Марья только рукой махнула. Она быстро накинула тулуп, повязалась платком и вышла на крыльцо. Тося смотрела вслед, пока мать не скрылась за калиткой, и только тогда вернулась в дом.
Серёжа спал. Тося прилегла рядом, прислушиваясь к его ровному дыханию, и сама не заметила, как задремала. Проснулась от какого-то шума в сенях. Спросонья показалось — тётя Глаша вернулась, сейчас войдёт, скинет тулуп, скажет: "Ну, чего разлеглась, вставай, дел полно". Но раздался не её голос, а мужской, незнакомый:
— Эй, хозяева! Есть кто дома?
