Дарья Десса. Роман "Африканский корпус"
Глава 95
Где-то в полумраке палаты, наполненной тяжелым воздухом с запахом крови, хлорки и пота, с которым не могла справиться даже мощная сплит-система, – охлаждать пространство она почему-то умела, но не очищать его, – раздался протяжный, полный боли стон. Рафаэль, дремавший на стуле у окна, вздрогнул и моментально сфокусировал взгляд. Звук шел из дальнего угла. Доктор бесшумно поднялся и ринулся на звук, его кроксы (Креспо в который раз мысленно поблагодарил создателя этой лёгкой, удобной и универсальной обуви, которая прекрасно подходит для медработников) тихо прошуршали по цементному полу.
Стонал тот молодой солдат с культей вместо левой стопы. Метался на узкой железной кровати, сбивая простыню, и глухо, скупо стонал сквозь стиснутые зубы. Лицо его было мокрым от пота даже в ночной прохладе.
– Тише, тише, друг, – тихо сказал ему Рафаэль по-русски, и раненый, переведя на доктора взгляд, посмотрел с мольбой, которая была понятна и без слов, а потом сильно зажмурился. – Сейчас, потерпи еще немного.
Креспо уже набирал обезболивающее в шприц, привычным движением протерев ампулу. Сделал укол выше культи, в худое, напряженное бедро. Парень вздрогнул, дернулся, и его веки дрогнули. Глаза, которые он открыл, смотрели на Рафаэля с такой бездонной тоской, что у того защемило сердце. Лицо было покрыто крупными каплями пота, в свете тусклой лампы блестела влага на лбу и верхней губе. Боец попытался приподнять голову, чтобы увидеть свою ногу, но Рафаэль мягко, но настойчиво положил руку ему на плечо, удерживая на подушке.
«Прекрасно тебя понимаю, – с жалостью подумал Рафаэль, глядя в карие глаза. – Без ступни, на чужой базе, среди белых незнакомых людей… не очень здорово здесь. И из армии теперь, наверное, уволят. Если она у них вообще есть, эта армия. Может, пенсия какая-то будет. Все-таки за страну пострадал».
Укол начинал действовать. Рафаэль видел, как спадает напряжение в плечах парня, как чуть реже становится дыхание. Он взял из тумбочки упаковку влажных салфеток, достал одну и осторожно вытер мокрое лицо военного. Затем сел рядом на скрипучий деревянный табурет, облокотившись локтями о колени. Надо дождаться, пока укол подействует окончательно. Оставлять человека в таком состоянии нельзя. К тому же случаются побочные эффекты в виде резкого падения давления и снижения сердечной активности.
Пациент успокоился, его тело обмякло, но он не засыпал. Глаза его были открыты, и в них застыл вопрос. Видимо, настоящая, глубинная боль была где-то внутри, которую никакой укол не снимет. Сначала он просто смотрел в потолок, потом перевел взгляд на Рафаэля. Что-то хотел спросить, но, видимо, боялся или не находил сил говорить.
Наконец, раненый медленно поднял правую кисть, а ребром левой сделал короткое, рубящее движение по воздуху возле щиколотки. Взмах, пауза, взгляд, полный ужаса перед ответом. Он спрашивал: «Отрезали?» Не просто ампутировали, а именно отрезали, как кусок хлеба. Креспо встретился с ним взглядом и медленно, чтобы тот точно понял, кивнул головой.
Солдат судорожно сглотнул. Тогда Рафаэль развел обе руки в стороны ладонями вверх и растопырив пальцы, показывая движение в разные стороны, которое означало «Все разлетелось, спасти было нечего». Парень понял. Он закрыл глаза, и по его лицу пробежала судорога сдерживаемых рыданий. Но через секунду, переборов себя, снова открыл глаза и посмотрел на Рафаэля с надеждой, которая страшнее отчаяния.
Его руки снова задвигались в воздухе, он пытался нарисовать какой-то образ. Увидев, что врач не понимает абстрактных жестов, он собрал ладони лодочкой, приложил их друг к другу, а потом осторожно, боязливо показал на раненую ногу, на то место, где должна была быть стопа. Протез. Он спрашивает про протез. Сможет ли он когда-нибудь ходить?
Рафаэль снова кивнул, на этот раз более энергично и уверенно. Он наклонился ближе к парню. Да, они заказали протезы, фонд работает над этим. Тяжело будет, долго, но это выход. Человек сможет ходить и даже работать, если захочет. Чтобы усилить свои слова, он повторил жест парня – сложил ладони лодочкой и поднес к его ноге, а потом жестами показал, как застегиваются ремни, как бы перевязывая культю. Раненый, которого, как позже выяснилось, звали Моджадид, внимательно следил за руками медика, потом медленно кивнул. Он понял. В его глазах мелькнул слабый, робкий огонек.
Рафаэль, чувствуя странную опустошенность после этого немого диалога, поднялся и прошел вдоль других коек. Посмотрел на график температур, прикрепленный к спинкам кроватей. Вроде бы все нормально, цифры ползли вниз. Кризис миновал. Возможно, через пару дней можно будет им позволить встать, посидеть. А потом, если все будет хорошо, перевести к легкораненым, на склад, где посуше, посветлее и даже дышится легче.
Он подошел к окну, всматриваясь в чернильную африканскую ночь. Мысли переключились на другое. Что там у армии Мали и командира М’Гона? Ковалёв молчит уже вторые сутки. Или не знает обстановку настолько, чтобы поделиться со своими офицерами, или всё плохо. А почему? Может, уже закончилось… Здесь, в Африке, всё быстро. Нет у них того адского, славянского терпения воевать годами, копая траншеи и ходы сообщения, сооружая опорные пункты. Слишком они эмоциональны для этого. А эмоциональные люди быстро выгорают и расходятся по домам, когда заканчиваются патроны или адреналин. К тому же здесь сплошной песок и глина. Из них крепостей не понастроишь.
Креспо обернулся. Солдат с ампутированной ступней не спал. Его взгляд был прикован к Рафаэлю, словно тот был единственной ниточкой, связывающей его с нормальной жизнью. Доктор вздохнул и снова сел возле него на стул.
Раненый, собравшись с силами, ткнул себя пальцем в грудь.
– Моджадид, – выдохнул он сиплым шепотом. И смотрел на Рафаэля, ожидая ответа.
Испанец понял. Он ткнул себя в грудь.
– Рафаэль.
Глаза парня удивленно расширились.
– Рафаил? – переспросил он, коверкая имя на свой лад.
Доктор чуть улыбнулся и кивнул. Пусть будет Рафаил.
– Москва? Россия? – снова спросил Моджадид, цепляясь за любые слова, которые знал.
– Питер, – Креспо покачал головой. – Санкт-Петербург, Россия.
Он видел, что название городу ничего не говорит парню. Тогда сложил ладони куполом – это дом, собор, – потом поставил левее еще один купол. И еще один. И развел руки, показывая множество.
– Санкт-Петербург, – повторил он, давая понять, что это большой город.
Парень задумчиво кивнул, пытаясь представить. И Рафаэля прорвало. Сам не зная зачем, он подошёл к солдату, сел рядом на табурет и начал тихо рассказывать, используя все французские и английские слова, которые знал. Про питерские дожди, которые могут идти неделями, про холодное и красивое Балтийское море, серое, как сталь; про белые ночи, когда после полуночи до самого утра так светло, что можно читать книгу, стоя у набережной Невы. Говорил тихо, монотонно, больше для себя, вспоминая родной город. Понимал ли его Моджадид? Скорее всего, нет.
Но чувствовал интонацию, видел, как лицо этого русского доктора становится отстраненным и мечтательным. Замечал, как белый врач с таким увлечением, с такой тоской говорит с ним, делится чем-то своим, сокровенным. И ему, искалеченному солдату в забытой богом стране, от этого было тепло и спокойно. Он ощущал себя не просто номером на койке, а человеком.
Рафаэль ещё несколько раз за оставшееся время проходил между кроватями, проверяя капельницы и поправляя одеяла. Моджадид, наконец, уснул. Дышал ровно и глубоко. Креспо подумал, что надо как можно быстрее начать решать вопрос с протезами. Здесь, в Мали, это беда. Человек без ноги отсекается от жизни навсегда, потому что передвигаться по песку и камням он просто не сможет, превратится в обузу для семьи.
Тут он вспомнил про парня на шахте, которому недавно из Тесалита привезли обычные деревянные костыли с подмышечными упорами, – о нём рассказывала Надя. А если бы не привезли? Срослась бы нога после перелома неровно, и хромал бы парень всю жизнь. Здесь это никого не волнует. Выжил – и ладно.
За этими невеселыми мыслями и кружкой остывшего сладкого чая время смены незаметно подошло к концу. Дверь палаты бесшумно открылась, впустив струю свежего ночного воздуха.
– Привет, ты как? – на смену Креспо пришёл Серго.
– Да нормально, – Рафаэль с хрустом потянулся, разминая затекшую спину. – Вон тот парень, зовут Моджадид, с культей. Я ему обезбол делал часа два назад. Проснется, сделай еще, если начнет метаться. Хорошо?
– Да сделаю, не вопрос, – кивнул Джакели, снимая куртку.
– Слушай, надо Ковалёву сказать, как встанет. Пусть базу в Томбукту немного потрясет, узнает насчет поставок. У нас обезболивающее на исходе, совсем мало осталось.
– Утром сам и скажешь. Иди, у тебя пара часов есть, поспи хоть немного, – Серго хлопнул его по плечу и хитро улыбнулся. – Хотя если бы у меня здесь была такая женщина, – он поцокал языком, мечтательно закатывая глаза. – Вах, генацвале, я бы вообще забыл, что такое сон и еда. Мамой клянусь!
– Спасибо, Серго, – хмыкнул Креспо, поняв, что друг шутит (хотя в каждой шутке, как говорится…), и вышел на улицу. Контраст был разительным. Дневная жара, плавящая мозги, сменилась пронизывающим до костей холодом. Пустыня не прощает расслабленности ни днем, ни ночью. Врач зябко передернул плечами и быстрым шагом направился к жилому модулю.
Тихо, стараясь не скрипеть дверью, открыл дверь в свою комнату. Внутри было темно и тихо. Лера спала, свернувшись калачиком на кровати, подложив маленькую ладошку под щеку. Её лицо в лунном свете, пробивающемся сквозь щель в жалюзи, казалось безмятежным и совсем юным. «Какая она всё-таки маленькая и хрупкая. Моя любимая женщина», – сердце Рафаэля наполнилось нежностью. Он тихонько подошел, поправил сползшее с нее одеяло, укутав плечи. Затем бесшумно лег на свою кровать, заложив руки за голову.
Спать не хотелось. Да и до подъема оставалось около часа. Мысли сонно, как в замедленной съемке, бродили в голове. Как хорошо, что отец Леры создал этот фонд. Столько всего можно сделать. Например, создать здесь, на базе, почти полноценный госпиталь, как положено, с оборудованием, с обучением персонала. А там, глядишь, и молодые врачи, малийцы, которые в России учились, сюда приедут работать, на родину. Или станут получать профессию прямо здесь. Вот так и получится, как должно быть. «Помощь им сейчас нужна, как воздух», – подумал Креспо.
Он уже проваливался в дремоту, когда сквозь пелену сна услышал тихий, настойчивый стук в дверь.
– Милый, там стучат! – шепотом позвала Лера, уже проснувшаяся и сидящая на кровати.
Он потянулся, прогоняя остатки сна. Все-таки уснул.
– Лера, это посыльный от поваров, будит на завтрак. – сказал он, садясь и протирая глаза. – Встаем, умываемся. И да, можешь не краситься, здесь это лишняя морока – организм слишком сильно потеет, косметика будет только мешать и раздражать кожу.
– Мне… Халида обещала дать тот классный крем от солнца, помнишь, она говорила? – засуетилась Лера, накидывая легкое платье.
– Хадиджа, а не Халида, – улыбнулся Рафаэль, натягивая чистую футболку.
– Да, Хадиджа! Слушай, она так чисто, по-русски говорит, без акцента почти. Я думала, они все здесь только по-своему.
– Конечно, говорит. Она в Воронеже ветеринарный институт окончила, пять лет там прожила. Да еще год на языковых курсах перед этим отучилась.
– Серьезно? – Лера удивленно подняла брови.
– Разумеется. Не все они здесь «тёмные», как некоторые думают. Тут знаешь, какие люди бывают! Мы недавно ездили к туарегам, вглубь пустыни, помогать раненым. Есть у них один местный уважаемый человек, зовут Аббас. Так он тоже по-русски сносно говорит.
– Ничего себе! – Лера уже собирала волосы в хвост. – А я слышала, у туарегов мужчины лицо закрывают, а женщины – нет. Это правда?
– Правда. И знаешь, Лера, у них вообще матриархат. Стадом и домом, всем имуществом владеют только женщины. Мужчина, даже если он воин, без женщины – никто.
– Да-а-а-а? – протянула Лера, её глаза загорелись любопытством. – Интересно как! А можно будет как-нибудь с ними познакомиться? Ну, съездить, посмотреть, как они живут? Это же такая культура древняя!
Рафаэль завязал шнурки и поднял на неё глаза.
– Ну, наверное, да, – ответил он, а сам прикусил язык. Тащить с собой Леру вглубь пустыни, к туарегам, где жара, песок и полное отсутствие каких-либо условий? «Балбес, зачем ляпнул. Теперь придется или везти её, или отмазываться. Язык мой – враг мой», – подумал Креспо, открывая дверь, за которой уже слышались голоса и доносился из пищеблока аромат свежеиспеченного хлеба.