РАССКАЗ. ГЛАВА 1.
— Ты чего, батя? — Егор попятился к лавке, но сесть не посмел.
Стоял, сжимая в пальцах край рубахи, и чувствовал, как заливается краской шея.
Матвей Завьялов стоял посреди избы, расставив ноги, и смотрел на сына так, будто видел его впервые.
В руке у него был сыромятный ремень — он снял его с гвоздя у порога, когда вошел с улицы, и теперь вертел в пальцах, не столько для дела, сколько для весу в словах.
— Я тебя спрашиваю, — голос у отца был тихий, но этот шепот страшнее крика
. — Опять вчерась у Потаповых конюшни шастал?
— Да я просто… — начал Егор.
— Молчать! — рявкнул Матвей, и половицы под ним вздрогнули. — Мне люди говорят: сынок твой, Матвей, каждый вечер к конюховой дочке бегает.
Как очумелый, говорят, вокруг двора ходит, ровно петух вокруг курицы.
А ты, значит, язык проглотил?
Мать, Пелагея Никитична, стояла у печи, прижимая к груди ухват.
Лицо у нее было белое, губы сжаты в нитку.
Она переводила взгляд с мужа на сына и обратно, но не вмешивалась — знала: когда Матвей заводится, лучше не лезть.
Нюрка, младшая, пятнадцати лет, сидела на печи, свесив босые ноги, и смотрела оттуда на брата с испугом и любопытством.
Она уже поняла, что утро будет долгим.
— Ну? — Матвей сделал шаг вперед. — Язык проглотил, паршивец?
Аль правда, что люди говорят?
— Правда, — выдохнул Егор и поднял голову.
В глазах его, серых, отцовских, полыхнуло упрямство.
— Хожу к Светке. Нравится она мне. И она ко мне… ничего.
Ремень в руке Матвея дернулся, но не поднялся.
Он замер, тяжело дыша, и вдруг не столько ударил, сколько ткнул сына в грудь.
— Ничего! — прошипел он. — Семнадцать тебе, щенку!
Какая Светка?
Ты землю пахать учись, скотину поднимать, а ты… Эта Потапова, она из какой семьи?
Отец ее — конюх, пьяница, мать — богомольная, вся из себя
. Да они тебя, дурня, за версту обставят!
Заманят, а потом — держись! Грех случится — что тогда?
Под венец? А чем кормить будешь? Голою любовью?
— Не говорите так про них, — тихо, но твердо сказал Егор.
— Светка не такая.
И отец ее…
— Ах, не такая! — Матвей сплюнул в угол. — Все вы, молокососы, так говорите.
А я, думаешь, молодым не был?
Я этих бабьих штучек знаю.
Ты, пока мой хлеб ешь, будешь мои порядки уважать
. Слышишь?
— Слышу, — Егор опустил голову, но по тому, как напряглись его плечи, видно было: не сдался, только затаился.
Пелагея Никитична не выдержала. Отставила ухват, подошла к мужу, тронула за рукав.
— Матвей, будет тебе.
С утра пораньше кипятиться. Парень он не глупый, сам разберется.
Не шуми на всю деревню, люди и так языки чешут.
— Пусть чешут! — огрызнулся Матвей, но голос осел.
Он посмотрел на сына, на его опущенную голову, на жесткий затылок, и что-то дрогнуло в нем. Сунул ремень обратно на гвоздь, отошел к окну.
— Ладно. Будет пока об этом.
Но ты мне, Егор, запомни: ежели я узнаю, что ты с этой Потаповой… того… грех… — он запнулся, подбирая слово, — век воли не видать.
Понял?
— Понял, — глухо ответил Егор.
— То-то. — Матвей повернулся к столу, сел, тяжело оперся руками о столешницу.
— Давай завтракать. В поле ехать надо, ячмень докашивать.
Не до баловства.
Нюрка тихонько сползла с печи, нашарила босыми ногами половик и прошмыгнула к лавке.
Ей хотелось сказать брату что-то доброе, но при отце она не посмела. Только когда садилась за стол, бросила на Егора быстрый сочувственный взгляд.
Завтракали молча.
Щи из кислой капусты, картошка, хлеб с солью — всё, как всегда, но вкуса не чувствовалось.
Егор сидел, уставившись в миску, и видел перед собой не еду, а вчерашний вечер: сумерки у конюшни, Светкины руки, пахнущие сеном и молоком, ее смех — тихий, чтобы не услышали взрослые.
И то, как она сказала: «Приходи завтра, Егор, я тебе рубаху зашила». А теперь вот…
Матвей, хлебнув щей, поставил ложку.
— Ты, главное, — сказал он уже спокойнее, — пойми: не из злобы я. Жизнь — она долгая.
Всему свое время.
Сначала на ноги стать надо, дом поднять, а потом уж… А то, глядишь, наделаете глупостей — и вся жизнь под откос.
Семья — это не игрушка, не на год.
— Знаю, — буркнул Егор.
— Знаешь он, — вздохнула мать, пододвигая сыну краюху. — Ешь давай, остынет.
*****
Солнце к тому времени уже поднялось над сопкой, залило улицу желтым светом.
Деревня Хомута — тридцать дворов, разбросанных по берегу речки, — просыпалась. Где-то лаяла собака, скрипел колодезный журавль, звонко били косы — мужики готовились к сенокосу.
Завьяловский двор стоял в конце улицы, у самой тайги.
Дом рубленый из лиственницы, крепкий, с резными наличниками — еще дед Илья ставил.
Конюшня, сарай для коровы, крытый ток, огород — всё держалось на одном хозяине.
Матвей, выйдя на крыльцо, оглядел двор привычным глазом.
Поленница дров, телега с рассохшимся колесом, грабли у плетня. Всё как всегда.
Из конюшни фыркнул Воронок — гнедой тяжеловоз, услышав шаги, требовал овса.
— Иди, задай корм, — сказал Матвей Егору, который вышел следом, хмурый, с поджатыми губами. — Да сбрую проверь.
Выезжаем через полчаса.
Егор молча кивнул и пошел в конюшню.
Там, в полутьме, пахло конским потом и сухой травой. Воронок ткнулся мордой в плечо, Рыжуха — матка посмирнее — забила копытом, приветствуя.
Он задал овса, принялся осматривать сбрую: кожа ремней была сухая, надо бы смазать, но времени не было.
Пальцы делали привычную работу, а мысли были далеко.
Светка.
Она жила на другом конце деревни, у Потаповых.
Отец ее, Антип Потапов, работал конюхом в общинной конюшне — на всю деревню лошадей держали, три головы, для общего дела.
Мужик Антип был неплохой, но выпить любил, и в деревне его не очень жаловали.
Мать, Марфа, ходила в церковь за сорок верст, на Богородичный приход, и все считали ее странной. Светка же вышла ни в отца, ни в мать — тихая, работящая, с темными глазами и косой до пояса.
Встречаться они начали этим летом, на покосе.
Вместе сено гребли, потом он провожал ее до дома, а потом уже не мог не провожать.
И вот теперь…
— Егор! — окликнул с улицы отец. — Кончай возиться, выезжаем!
****
В поле выехали, когда роса уже сошла. Росчисть — место, где лес выкорчевали под пашню, — лежала на пригорке, и со стороны казалось, что золотое поле врезано в черную тайгу, как заплата. Ячмень стоял густой, колосья налились тяжело, поникли к земле.
— Богато нынче уродилось, — сказал Матвей, слезая с телеги. — Не зря старались.
Егор не ответил.
Он скинул ботинки, ступил босыми ногами на пашню, и земля — теплая сверху, сырая в глубине — привычно облепила ступни.
Это всегда его успокаивало, но сегодня не помогало.
Поставили соху.
Егор встал к ручкам, Матвей взялся за вожжи.
Первый проход — самый тяжелый: соха врезается в плотный пласт, лошадь натягивает лямку, жилы на шее выпирают.
— Ну, Воронок, пошел! — крикнул Матвей, и тяжеловоз шагнул, взрывая копытами дорожку.
Земля расступалась с мокрым, сочным звуком.
Пласт ложился ровно, и по нему сразу шла борона, разбивая комья. Работа шла споро, но молча — мужики берегли силы.
Только изредка перекликались, чтобы поправить упряжь или обойти пень, оставшийся от выкорчеванной лиственницы.
К полудню пришли бабы.
Пелагея Никитична несла узелок с хлебом, крынку с простоквашей, лук и соль.
Нюрка тащила ведро с водой — набрала по дороге в ключе, — поставила, вытерла лоб рукавом.
— Умаялись? — спросила мать, оглядывая вспаханную полосу.
— Нормально, — ответил Матвей, останавливая Воронка.
— Давай, перекусим. А потом вы за нами — снопы вязать.
Сели прямо на скошенную стерню. Некоторое время ели молча.
Потом Пелагея Никитична, покосившись на Егора, сказала:
— Ты, Матвей, сегодня с утра ровно медведь.
Зря ты на парня накинулся. Молодость — она свое возьмет, хоть ты его запори.
— Не лезь, — отрезал Матвей, но без злости. — Мое дело отцовское — предостеречь.
А что он… — он взглянул на сына, — сам уж пусть головой думает.
Егор молча жевал хлеб, чувствуя, как в груди кипит обида.
Он хотел сказать, что Светка не такая, что они просто разговаривают, что ничего дурного нет, но язык не поворачивался.
Знал: отец не поймет. Для отца всё просто: сначала хозяйство, потом семья.
А любовь — это баловство, до поры.
Нюрка, улучив момент, когда мать отвернулась, шепнула брату:
— А Светка вчера на реке была, девкам говорила, что ты у нее… хороший.
Егор покосился на сестру, хотел спросить, что еще говорила, но передумал. Только губы сжал крепче.
После обеда работа пошла быстрее. Теперь уже все четверо были в поле: Матвей с Егором пахали, а женщины шли следом, собирая подрезанные сохой колосья и связывая их в снопы.
Нюрка работала ловко, пальцы у нее были быстрые, веревку из липового лыка затягивала одним движением. Пелагея Никитична, хоть и устала, не отставала.
— Смотри, мам, — сказала Нюрка, выпрямляясь, — сегодня дотемна управимся.
— Управится бы, — ответила мать, — да ты спину побереги.
Солнце клонилось к закату, и тени от снопов стали длинными, когда последняя полоса была пройдена. Матвей остановил Воронка, оглядел поле.
Снопы стояли тесными бабками, и от них пахло свежим зерном и соломой.
— Ну вот, — сказал он негромко. — И слава богу. Завтра, если погода постоит, станем скирдовать.
Он подошел к сыну, который распрягал Рыжуху, и некоторое время стоял рядом, глядя, как парень проворно отстегивает гужи.
— Егор, — сказал он наконец.
— А? — Егор поднял голову.
Матвей помялся, погладил лошадь по спине.
— Ты… про Светку. Я, может, и крут был.
Но ты пойми: отец я или нет?
Боюсь за тебя. Молодой ты, горячий. А девка эта… она хоть и тихая, а Потапова.
Отец ее — известный человек. Свяжешься — потом не расхлебаешь.
— Она не виновата, что отец такой, — тихо сказал Егор.
— Знаю, — вздохнул Матвей. — Знаю. Но ты все ж… не торопись.
Всему свое время.
Егор промолчал. Он смотрел, как солнце садится за тайгу, окрашивая небо в багрянец, и думал о Светке.
О том, что сегодня вечером, может быть, снова пойдет к конюшне, а может, и нет. Но знал, что пойдет.
Не удержаться.
*****
Домой вернулись, когда на деревне зажглись первые огни — керосиновые лампы в окнах. Завьяловский двор наполнился привычными звуками: Матвей задавал корм лошадям, Егор колол лучину на растопку, женщины возились у печи.
За ужином говорили о работе, о погоде, о том, что завтра надо скирдовать.
Нюрка рассказывала, как на реке видели выдру, а Матвей качал головой: «Выдра — зверь хитрый, не подпустит».
Егор ел молча, но чувствовалось, что напряжение внутри него не ушло.
Пелагея Никитична, подавая на стол пареную репу, бросила взгляд на мужа, потом на сына.
— Матвей, — сказала она негромко, — может, ты бы с Антипом поговорил? По-соседски, без шуму?
Может, там и нет ничего такого, а вы уж грех накликали.
— Поговорю, — буркнул Матвей. — Когда время будет.
— Время всегда найдется, — тихо заметила мать.
После ужина Матвей вышел на крыльцо покурить.
Ночь стояла теплая, звездная. Тайга темнела внизу, под сопкой, и только с реки тянуло сыростью.
Он смотрел на огоньки соседних домов — их было мало, они терялись в темноте, — и думал о сыне. О том, что сам был таким же в семнадцать. И тоже бегал к девкам, и тоже отец его отчитывал.
А потом жизнь все расставила по местам.
Егор, убрав со стола, вышел на двор. Постоял у конюшни, прислушиваясь к ночным звукам.
Потом, крадучись, прошел к калитке.
Нюрка, выглянувшая в окно, видела, как он скользнул в темноту и пропал в направлении другого конца улицы. Она вздохнула и, не говоря ни слова матери, забралась на печь.
В доме Потаповых на краю деревни тоже горел свет.
Егор подошел к плетню, постоял, прислушиваясь. Из-за стены доносились негромкие голоса, потом скрипнула дверь, и в проеме показалась Светка — в темном платке, с ведром в руке, шла к колодцу.
Она увидела его, остановилась, и даже в темноте было видно, как улыбнулась.
— Ты чего так поздно? — спросила тихо.
— Не мог не прийти, — ответил Егор, и голос его дрогнул. — Отец… знает. Про нас.
Светка поставила ведро, подошла ближе.
— И что?
— А ничего. Запретил.
Она помолчала, потом взяла его за руку — ладонь у нее была теплая, шершавая от работы.
— А ты послушаешься?
Егор сжал ее пальцы.
— Не знаю. Наверное, нет.
— Тогда иди домой, — сказала она, но руки не отпустила.
— Нечего тебе здесь сейчас. А завтра… завтра на покосе увидимся. Там он тебе не указ.
— Указ, — горько усмехнулся Егор. — Он везде указ.
Светка оглянулась на дом, потом быстро, в одно движение, прижалась к нему, поцеловала в щеку и отступила.
— Иди, Егор. Не зли его. А я… я подожду.
Никуда не денусь.
Он постоял еще минуту, глядя, как она скрывается за калиткой, как свет в доме гаснет. Потом развернулся и пошел назад, по темной улице, мимо спящих домов, мимо тайги, которая шумела за околицей.
Дома он тихо прошел в избу, скинул ботинки и лег на лавку, застеленную рядниной.
Нюрка притворялась спящей, но он знал, что она всё видела. Мать возилась у печи, не оборачиваясь.
А отец… отец сидел в темноте на крыльце и курил одну за другой. Когда Егор вошел, он не окликнул его, не спросил, где был.
Только когда в избе всё затихло, Матвей тяжело поднялся, потушил цигарку и вошел в дом.
Часы на стене мерно отсчитывали время. Завтра надо было скирдовать, потом пахать под зябь, потом рубить лес на дрова. Жизнь шла своим чередом, и ни отец, ни сын не знали, что будет дальше. Только знали, что земля не ждет, пока они разберутся в своих чувствах.
Земля требует работы.
А тайга шумела за околицей, и звезды горели ярко, и река Хомута несла свои воды в никуда, в глушь, где время текло медленно, как смола по сосновой коре. И в тридцати дворах деревни засыпали люди, чтобы завтра снова встать с солнцем и продолжать свою нескончаемую работу — пахать, сеять, растить детей, любить, ссориться и мириться. Так жили отцы, так жили деды, и так, казалось, будет всегда.
****
Сенокос в Хомуте начинался с Петрова дня, когда трава набирала самый сок, но ещё не начинала грубеть.
В тот год трава стояла высокая — по пояс, а в низинах и по грудь.
Зной, что стоял всё лето, высушил землю, но в заливных лугах за рекой держалась влага, и разнотравье буйствовало: пырей, тимофеевка, клевер, мышиный горошек.
Пахло от лугов медово, тягуче, и этот запах стоял над всей деревней, смешиваясь с дымом из труб и навозным духом дворов.
Выехали на покос всем миром — мужики на лошадях с косами и граблями, бабы с узлами и ряднинами, ребятишки, кому погнали коров на выпас, а кто просто так увязался — поглазеть.
С утра, когда роса ещё не сошла, Завьяловы уже были на ногах.
Матвей вышел на крыльцо, зевнул, оглядывая небо.
Солнце только-только показалось из-за сопки, и тени были длинные, синие.
— Сегодня уберем луг за перекатом, — сказал он Егору, который выводил из конюшни Воронка.
— Там трава поспела. А к вечеру, глядишь, и стога метать начнем.
— Хорошо бы , — коротко ответил Егор, но по тому, как он то и дело поглядывал в сторону Потаповского двора, Матвей понял, что мысли сына далеко.
— Ты гляди, — сказал отец, натягивая вожжи, — на покосе не до баловства. Все люди будут. Не позорь семью.
— С чего вы взяли, что я позорить буду? — огрызнулся Егор, но тут же осекся, встретив тяжелый взгляд отца.
— С того, что молодой. Горячка в крови. А я тебя предупредил.
Разговор прервала Пелагея Никитична, вынесшая на крыльцо узелок с едой.
— Будет вам переливать из пустого в порожнее. Матвей, ты лучше возьми грабли новые, старые-то вон рассохлись. А ты, Егор, отнеси косы, я их на ночь точила. Светало — я уж встала.
Нюрка выскочила из сеней, заплетая на ходу косу, и чуть не налетела на брата.
— Ты чего, как ошпаренная? — улыбнулся он ей.
— А там, — она кивнула в сторону улицы, — Потаповы уже выехали. Я видела, Светка с матерью на телеге сидела, отец ихний Антип лошадь вел. Так что, братец, не отставай.
— Цыц! — шикнул на нее Матвей, но Нюрка только язык показала и юркнула в дом.
Покосный луг тянулся вдоль реки, за огородами, на полверсты. Место было общее, поделенное на наделы — кто сколько выкосит. У Завьяловых надел был справный, у самой воды, где трава сочнее.
Когда подъехали, на лугу уже шумели голоса. Мужики снимали косы с телег, бабы расстилали ряднины, парни перекликались, девки смеялись. Было в этом утреннем гомоне что-то праздничное, несмотря на тяжелую работу.
Матвей выбрал место, оглядел траву.
— Ну, с Богом.
Он первым взял косу, поплевал на лезвие, размахнулся. Коса пошла ровно, со свистом, и трава ложилась широкой полосой. Егор пошел следом, с другой косой. Работали молча, слушая, как звенит сталь, как падает скошенная трава, как вдалеке перекликаются косцы.
Солнце поднялось выше, и жара навалилась сразу. Пот заливал глаза, рубахи прилипали к спине, но никто не останавливался. В покос надо было уложиться в три-четыре дня, пока трава не перестояла.
К полудню, когда сделали передышку, на лугу появились Потаповы. Они косили рядом — их надел граничил с завьяловским. Антип Потапов, мужик невысокий, сутулый, с вечно опухшим лицом, молча поправил сбрую и начал косить, не глядя по сторонам. Мать его, Марфа, в темном платке, сидела на траве, развязывая узелок. Светка, высокая, тонкая, в выцветшей голубой кофте, пошла с граблями ворошить скошенное.
Егор, увидев ее, замер на мгновение, но тут же отвел глаза — рядом стоял отец.
— Егор, грабли возьми, — негромко сказал Матвей, и в голосе его было предостережение.
— Возьму, — буркнул сын и направился к телеге.
Нюрка, которая возилась с рядниной, подошла к брату и шепнула:
— Ты иди, иди. Я мать отвлеку. А отец сам сейчас с Антипом говорить пойдет, слышала я.
— Откуда знаешь?
— А мне мать сказала. Батя вчерась говорил, что надо с ним потолковать, по-соседски.
Егор покосился на отца. Матвей действительно, расправив плечи, направился к Потапову. Тот, завидев его, выпрямился, оперся на косу.
— Здорово, Антип, — сказал Матвей, останавливаясь в нескольких шагах.
— Здорово, коли не шутишь, — ответил Потапов. Голос у него был сиплый, с хрипотцой.
Матвей помолчал, поскреб затылок.
— Поговорить надо.
— Говори.
— О детях.
Потапов усмехнулся криво, достал кисет, начал скручивать цигарку.
— Это о каких таких детях?
— О наших. Твоя Светка с моим Егором… шастают. Ты знаешь?
— Знаю, — спокойно ответил Антип, прикуривая. — А что?
Матвей шагнул ближе, понизил голос:
— А то, что рано им. Парню семнадцать, девке пятнадцать. Не время блажью маяться. Ты бы, как отец, приглядел.
Антип выпустил дым в сторону, посмотрел на Матвея исподлобья.
— А чего мне приглядывать? Девка у меня работящая, тихая. Не шляется, не бесчинствует. А твой парень, коли приходит, так с уважением. Я ж не слепой. — Он помолчал, докурил, бросил окурок в траву. — Ты, Матвей, не кипятись. Молодость — она такая. Запретишь — хуже будет.
— То есть ты не против? — изумился Матвей.
— Я не против, ежели всё честно. А ежели твой парень мою дочку обидит, я с ним сам поговорю. По-другому.
Матвей крякнул, повернулся и пошел прочь, оставив Антипа с его цигаркой. Разговор не задался. Он ожидал, что Потапов, как отец, тоже воспротивится, а тот, выходит, смотрит сквозь пальцы.
— Ну и семейка, — пробормотал Матвей, возвращаясь к своим.
Пелагея Никитична, сидевшая на ряднине, подняла голову.
— Ну что?
— А ничего. Ему, вишь, всё равно.
— Может, оно и к лучшему, — тихо сказала мать. — Не наживай врага. Девка-то хорошая, говорят.
— Хорошая, плохая — не время! — отрезал Матвей и сел на траву, взял краюху хлеба.
***
После обеда работа пошла быстрее. Солнце пекло немилосердно, и все, кто мог, скинули рубахи — мужики остались в исподнем, бабы закатали рукава. От скошенной травы шел густой, дурманящий запах, и в воздухе кружилась сухая пыльца.
Егор, когда отец отвернулся, подошел к Светке.
Она ворошила сено, ловко орудуя граблями, и делала вид, что не замечает его.
— Света, — тихо позвал он.
Она подняла голову, щурясь от солнца. Лицо у нее было загорелое, веснушки на носу выступили ярче, и он вдруг подумал, что красивее ее нет никого на свете.
— Чего тебе? — спросила она, но в голосе не было строгости.
— Вечером, как управимся, приходи к реке. У камня. Я приду.
Она оглянулась — мать сидела далеко, отец косил, не глядя в их сторону.
— Приду, — шепнула она и тут же отвернулась, загребая сено, потому что мимо проходила Нюрка с охапкой травы.
Нюрка ничего не сказала, только усмехнулась в косу и прошла мимо.
Время до вечера тянулось медленно. Егор работал, но мысли были далеко.
Он то и дело поглядывал на солнце, которое, казалось, застыло в зените. Матвей, чувствуя, что сын витает где-то, покрикивал на него, заставлял работать быстрее.
— Не спи! Скирды сегодня надо ставить, а ты как сонная муха!
К вечеру, когда жара спала, с луга потянуло прохладой от реки.
Сено сгребли в валки, начали метать стога. Работали споро, передавая охапки друг другу, утрамбовывая, чтобы стог не тек. Завьяловский стог рос на глазах, и Матвей, стоя наверху, принимал сено, покрикивал:
— Подавай ровнее! Не наваливай кучей!
Последние лучи солнца золотили верхушки стогов, когда работа кончилась.
Мужики вытирали пот, бавы собирали грабли, кто-то уже уезжал домой.
Егор, улучив момент, отпросился у матери:
— Я на речку, мам. Ополоснуться.
— Иди, — устало сказала Пелагея Никитична. — Только не задерживайся.
Он не пошел к деревне, а свернул вниз, к старому камню, что лежал в излучине, где река делала поворот и берег скрывали кусты ивы.
Светка уже ждала — сидела на камне, босая, опустив ноги в воду.
Он подошел, сел рядом.
Молчали. Слышно было, как вода обтекает камень, как где-то вдалеке перекликаются косцы, собираясь домой.
— Видела, отец с твоим говорил? — спросил Егор.
— Видела. Он сказал, что ничего. Что если ты хороший человек, то и ладно.
— А если нет?
— А ты хороший? — она повернулась к нему, и в глазах ее, темных, глубоких, он увидел то, что заставило сердце сжаться.
— Не знаю, — честно сказал он. — Хочу быть.
Она улыбнулась, взяла его за руку.
— А я знаю. Ты хороший.
Только… не знаю, что будет. Отец твой против.
А мой — сам знаешь какой. Боюсь я, Егор.
— Чего боишься?
— Что не дадут нам. Что разлучат. Что ты уедешь в город, как батя твой хочет, или еще что…
Он обнял ее, чувствуя, как она дрожит, хотя вечер был теплый.
— Никуда я не уеду. И не дам никому нас разлучить.
— А война? — вдруг тихо спросила она. — Дед Архип вчера на завалинке говорил, что в мире неспокойно. Что немцы опять…
— Да что дед Архип знает? — отмахнулся Егор. — Он всегда про войну бает. Газет у нас нет, радио — и того нет. Какая война? До нас не дойдет.
Она прижалась к нему, и они долго сидели так, слушая реку, смотря на звезды, которые уже загорались над тайгой. Вода плескалась у камня, пахло сеном и ночной свежестью.
Наконец Светка отстранилась.
— Иди. Увидят — худо будет.
— А ты?
— Я догоню. Только чуть посижу.
Он поцеловал ее в щеку, в уголок губ, и пошел по тропинке вверх, к деревне.
Оглянулся — она сидела на камне, маленькая, в темноте, и махала ему рукой.
Домой он вернулся, когда уже совсем стемнело. В избе горела лампа, отец сидел за столом, мать ставила на стол ужин. Нюрка уже спала на печи, свернувшись калачиком.
— Задержался, — заметил Матвей, не поднимая головы.
— На речке был, — ответил Егор, садясь к столу.
— Знаю, где был. — Отец поднял глаза, и Егор увидел в них не столько гнев, сколько усталую покорность. — Ладно. Ешь да спать.
Завтра рано вставать.
Ужинали молча. Пелагея Никитична вздыхала, поглядывая на мужа, но молчала.
Когда Егор лег на свою лавку, он долго не мог уснуть. Смотрел в потолок, где плясали тени от лампы, и думал о Светке, о ее словах про войну, о том, что сказал отец. А еще о том, что жизнь — она как река: течет себе, не спрашивая, куда повернет. И кто знает, что ждет за поворотом.
За стеной вздохнула корова.
Где-то вдалеке залаяла собака. И в этом мирном, привычном шуме засыпающей деревни никто не думал о том, что скоро этот шум перекроет гром иного, страшного времени.
А пока — было тихо. Была ночь. Были звезды над тайгой. И была любовь, такая же крепкая и глубокая, как корни вековых лиственниц, что росли за околицей.
****
После покоса жизнь в Хомуте вошла в свою привычную колею, но колея эта сделалась тяжелее — наступала жатва.
Ячмень в росчистях стоял спелый, колосья налились до того, что клонились к земле, и каждое утро Матвей выходил на крыльцо, щупал воздух: не будет ли дождя.
— Держаться бы ещё день-два, — говорил он за завтраком, хмурясь на окно.
— А там уберём.
— Уберём, — отзывался Егор, но мысли его были далеко.
С утра до вечера они пропадали в поле. Теперь работали уже не на росчисти, а на ячменном поле, что ближе к реке.
Матвей косил, Егор вязал снопы, Пелагея Никитична с Нюркой ходили следом, подбирая колосья.
Работали от зари до зари, пока спины не начинало ломить, а руки не сводило судорогой.
— Нынче урожай, — сказала как-то мать, разгибаясь над снопом. — Слава тебе господи.
Помню, как в прошлом году градом побило, так до Покрова с голодухи выли.
— Не поминай лихом, — оборвал её Матвей.
— Нынче своё надо убрать.
Он был хмур в эти дни, и не только из-за работы. После разговора с Антипом на покосе он притих, но в доме повисла та напряжённая тишина, которая хуже крика. Он почти не разговаривал с Егором, только отдавал распоряжения, и сын отвечал односложно.
Нюрка, чувствуя это, старалась лишний раз не попадаться под руку.
Однажды вечером, когда вернулись с поля, Пелагея Никитична позвала мужа в сени и завела разговор.
— Ты чего мужик ? — спросила она, уперев руки в бока. — Парень не пьёт, не буянит, работает — на других посмотри.
А ты всё своё гнёшь.
— А что мне, радоваться, что он по чужим девкам бегает? — огрызнулся Матвей.
— Не по чужим. Потаповы — наши соседи.
И девка работящая, тихая. Ты сам говорил, что из неё хорошая хозяйка выйдет.
— Когда выйдет, тогда и поговорим. А пока пусть работает.
— Он и работает. А ты ворчишь. Матвей, гляди, озлобишь парня. Уйдёт в город — тогда что?
Матвей промолчал, натянул шапку и вышел на улицу, хлопнув дверью.
"****
В тот же вечер Егор, улучив момент, когда отец ушёл к соседу занять хомут, собрался к Светке.
Нюрка, увидев, что он надевает чистую рубаху, усмехнулась.
— К Светке, поди?
— А тебе какое дело?
— Никакого. Ты только, смотри, не попадись бате.
Он нынче злой, как чёрт.
— Не попадусь.
Он вышел через задний двор, перелез через плетень и пошёл задами, где его не могли увидеть с улицы.
Дома Потаповых стоял на отшибе, у самого леса, и тропинка туда шла мимо старого амбара и колодца.
Светка ждала его у калитки. В темноте он не сразу её разглядел — только белый платок да руки, сложенные на груди.
— Здравствуй, — тихо сказал он.
— Здравствуй, Егор. — Она взяла его за руку и повела за дом, где под старой черёмухой стояла лавка. — Садись.
Я тебе квасу принесла.
Он сел, взял кружку.
Квас был холодный, с мятой, и он пил жадно, чувствуя, как по телу разливается прохлада.
— Ты чего такая радостная? — спросил он, заметив, что она улыбается.
— А у нас новость. Отец вчерась из района вернулся. Говорит, на станции солдат много.
Грузят чего-то. И разговоры ходят…
— Какие разговоры?
— Да про войну. Будто Германия опять наступает. Дед Архип тоже говорил, что неспокойно.
Егор отставил кружку.
— Да что ты всё про войну. Дед Архип двадцать лет про войну бает. Нету никакой войны. А солдаты — так всегда, учения у них.
— Может, и так, — она вздохнула, придвинулась ближе. — Только страшно мне, Егор.
Как подумаю, что тебя заберут…
— Не заберут. Я ж ещё молодой.
— А призовут — что тогда?
Он обнял её, чувствуя, как она дрожит.
— Тогда я вернусь. Обязательно вернусь.
Они сидели так долго, пока над тайгой не взошла луна и не залила двор серебряным светом.
Светка говорила тихо, почти шёпотом, о том, как они поженятся, когда он вернётся, как поставят свой дом, как будут растить детей.
Егор слушал, гладил её руку и думал о том, что всё это так далеко, что сейчас главное — убрать хлеб, пережить зиму, а там видно будет.
Когда он вернулся домой, в окнах уже не горел свет.
Он тихо вошёл в сени, скинул ботинки и на цыпочках прошёл в избу. Но отец не спал.
Он сидел на лавке в темноте и курил.
— Где был? — спросил Матвей глухо.
— Гулял, — ответил Егор, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
— У Потаповых?
Егор молчал.
— Я тебя спрашиваю.
— У Потаповых.
Матвей тяжело вздохнул, потушил цигарку о подошву.
— Ладно. Иди спать. Завтра рано вставать.
Егор не поверил своим ушам. Он ждал крика, упрёков, ремня — чего угодно, но только не этого спокойного «ладно». Он хотел спросить, что это значит, но не решился.
Прошёл к своей лавке, лёг, натянул на голову ряднину и долго лежал, вслушиваясь в тишину.
А Матвей сидел и смотрел в окно на луну. Думал о том, что сказала жена: «Уйдёт в город — тогда что?». И о том, что сам он в семнадцать был таким же. И о том, что, может, и правда не время запрещать, когда жизнь, она вон какая пошла — слухи о войне, неспокойно в мире. Может, и не долго ему быть с сыном.
Может, придётся отпустить.
****
На следующее утро, когда вышли в поле, Матвей сказал Егору:
— Сегодня дожми.
К вечеру надо всё убрать. А там — скирдовать будем.
— Уберём, — ответил Егор, поглядывая на отца.
Весь день работали молча, но это было уже не то напряжённое молчание последних дней, а молчание согласия. Пелагея Никитична, заметив это, перекрестилась украдкой и пошла вязать снопы.
К вечеру, когда последний сноп был поставлен в бабку, Матвей обошёл поле, подобрал обронённые колосья, сунул за пазуху.
— Ну вот, — сказал он. — Ячмень убрали. Теперь рожь осталась, да гречу надо успеть до заморозков. А там и зима не за горами.
— Успеем, батя, — сказал Егор.
— Успеем, — согласился Матвей. И, помолчав, добавил: — Ты это… если хочешь к Потаповым сходить — сходи. Только чтоб дело знал. Не балуй.
Егор поднял голову, не веря.
— Правда, батя?
— Правда. — Матвей отвернулся, начал поправлять сбрую на лошади. — Я к Антипу завтра зайду. Потолкуем. Может, и в самом деле… пора уж вам, что ли. Время-то оно не ждёт.
Он не договорил, но Егор понял. Подошёл к отцу, хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Только руку положил на плечо.
— Спасибо, батя.
— Ладно, — проворчал Матвей, отстраняясь. — Будет. Поехали домой.
Они ехали обратно в сумерках. Воронок и Рыжуха шли шагом, устало перебирая ногами. Над тайгой вставал месяц, и дорога серебрилась под копытами. В деревне зажигались огни, и запах дыма плыл над крышами.
Нюрка, сидевшая на телеге рядом с матерью, толкнула её локтем:
— Гляди, мам, батя с Егором вон как — ровно голуби.
— Цыц, — шикнула мать, но сама улыбнулась в темноте.
***
Через два дня Матвей и вправду зашёл к Антипу. О чём они говорили, никто не знал, но вернулся он домой хмурый, но не злой.
— Ну что? — спросила Пелагея Никитична.
— А ничего, — ответил Матвей, снимая шапку. — Сговорились.
После Покрова, если всё сладится, засватаем.
— А если не сладится? — спросила она с тревогой.
— Сладится, — твёрдо сказал Матвей. — Не нам с тобой, старым, молодых судить.
Пусть живут как знают.
Он помолчал, потом добавил тихо:
— Только чует моё сердце, неспокойно что-то в мире. Дед Архип вчерась говорил — по радио слышал, вроде как немцы с нами воюют уже. Может, и врут, а может, и нет.
А коли война — парня заберут.
Тогда уж пусть хоть женится, хоть счастлив будет.
Пелагея Никитична перекрестилась, глядя на икону в углу.
— Дай-то Бог, чтобы обошлось.
— Дай Бог, — повторил Матвей и вышел на крыльцо.
Стояла тёплая августовская ночь. Над тайгой висела луна, и звёзды были крупные, яркие. Где-то на реке плескалась рыба, в деревне лаяли собаки, и всё было мирно, спокойно, как сто лет назад. И казалось, что так будет всегда.
Но где-то далеко, за тысячу вёрст от Хомуты, уже гремели колёса эшелонов, и молодые парни прощались с родными, и матери плакали на перронах. Только до таёжной глуши это ещё не долетело. Здесь всё было по-старому. Здесь ждали урожай, готовились к свадьбе и верили, что всё будет хорошо.
А утром снова вышли в поле — дожинать рожь.
. Продолжение следует.
Глава 2