РАССКАЗ. ГЛАВА 2.
Светке исполнилось шестнадцать в самый разгар жатвы.
День выдался погожий, солнечный, и с утра она проснулась от того, что за окном звонко перекликались птицы, а в щели ставен пробивались золотые лучи.
Она полежала немного, глядя в потолок, и улыбнулась сама себе. Шестнадцать.
Совсем взрослая.
— С именинами, дочка, — сказала мать, Марфа, когда Светка вышла в горницу.
Голос у матери был тихий, а в глазах стояло что-то тёплое и чуть грустное. — Вот и выросла моя девочка.
— Спасибо, мам, — Светка обняла её, уткнулась в плечо.
Марфа погладила её по голове, по туго заплетённой косе.
— Помню, как ты маленькой была, всё за подол держалась.
А теперь вон какая вымахала. — Она вздохнула. — Садись завтракать, я блинов напекла.
На столе, накрытом чистой скатертью, стояла миска с блинами, румяными, масляными, горшочек с мёдом и крынка парного молока. Отец, Антип, сидел уже за столом, хмурый, но когда Светка вошла, крякнул и вытащил из-за пазухи небольшой платок.
— Держи, — сказал он, протягивая ей. — Купил на станции, когда за солью ездил.
Думал, к Рождеству отдать, а ты вон — именины раньше вышли.
Светка развернула платок — синий, с белыми цветами, мягкий, как пух.
— Ой, батя! — она прижала платок к щеке. — Спасибо!
Антип отвернулся, засопел, но довольный был.
— Ладно, ешь давай.
Сегодня работы много.
После завтрака Светка вышла на крыльцо, подставила лицо солнцу. Деревня жила своим обычным летним шумом: мычали коровы, которых гнали на выпас, где-то стучал топор, из соседнего двора доносился звон косы.
В конце улицы, у Завьяловых, тоже было движение — Матвей запрягал лошадь, собирался в поле.
— С именинами! — крикнула ей через плетень Нюрка, проезжавшая мимо на телеге.
— Гляди, какая красивая!
Светка засмеялась, помахала рукой. На душе было легко и радостно.
В поле она пришла уже к полудню, когда солнце поднялось высоко и тени стали короткими.
Завьяловы косили ячмень на своей росчисти, и Егор, завидев её, оставил грабли и пошёл навстречу.
— С днём рождения, — сказал он, и в голосе его было что-то такое, от чего у Светки замерло сердце.
— Откуда знаешь?
— Нюрка сказала. — Он помялся, потом достал из-за пазухи маленький узелок.
— Это тебе.
Я сам сделал.
Она развязала — и ахнула. Это был гребень для волос, вырезанный из берёзы, с узором по краю — колоски и листья.
Гладкий, ладный, отполированный так, что светился.
— Егор… — она подняла на него глаза. — Когда ты успел?
— А по ночам, при свече. — Он улыбнулся, и улыбка у него была смущённая, мальчишеская. — Нравится?
— Очень, — она прижала гребень к груди.
— Я его беречь буду.
Они стояли друг против друга, и вокруг было поле, скошенное и ещё нескошенное, и небо высокое, и ветер, который шевелил колосья. Матвей, косивший неподалёку, покосился на них, но ничего не сказал — только головой покачал и продолжил работать.
— Вечером приходи к реке, — тихо сказал Егор. — Я тебе ещё кое-что покажу.
— Покажешь? — она прищурилась. — Или опять гребень?
— Увидишь.
Он вернулся к работе, а она пошла помогать матери — ворошить сено на лугу, что тянулся вдоль реки. Работали споро, наклоняясь к траве, расправляя её граблями, чтобы скорее сохла.
Солнце пекло, и Светка то и дело вытирала лоб рукавом.
— Ты, главное, береги себя, — сказала мать, когда они остановились передохнуть. — Женская доля — она тяжёлая.
А ты у меня ещё молодая.
— Мам, мне уже шестнадцать, — улыбнулась Светка.
— Шестнадцать — это не возраст, это только начало. — Марфа посмотрела на неё внимательно.
— Ты с Завьяловым-то не спеши. Парень он хороший, я не спорю.
Но погляди, как оно обернётся.
— Обернётся хорошо, — твёрдо сказала Светка.
— Мы с Егором… мы любим друг друга.
Мать вздохнула, перекрестила её.
— Дай-то Бог. Дай-то Бог.
****
К вечеру жара спала, и от реки потянуло прохладой.
Светка умылась, переоделась в чистую кофту — ту самую, синюю, с белой вышивкой, — и, попросившись у матери, выскользнула за калитку.
Егор ждал её у старого камня, что лежал в излучине, где река делала поворот и берег скрывали густые ивы.
Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на воду.
— Пришла, — сказал он, оборачиваясь, и лицо его осветилось улыбкой.
— А ты сомневался?
— Нет. Знал, что придёшь.
Она села на камень, опустила босые ноги в воду.
Вода была тёплая, нагретая за день, и мелкая — август обмелил реку, обнажил песчаные косы.
— Говори, что хотел показать, — сказала она.
Егор сел рядом, помолчал. Потом снял с шеи тонкий кожаный шнурок, на котором висело что-то маленькое, завёрнутое в тряпицу.
— Закрой глаза, — попросил он.
Она послушалась.
Почувствовала, как его руки осторожно расправляют ей волосы, что-то надевают на шею.
Потом он сказал:
— Открывай.
Она опустила глаза.
На груди, на том же шнурке, висела маленькая подвеска — два листочка, вырезанные из капа, сросшиеся вместе.
Гладкие, тёплые, они лежали на ладони, и Светка вдруг почувствовала, что горло сдавило.
— Это… мы, что ли? — спросила она тихо.
— Мы, — ответил он. — Вместе. Навсегда.
Она обняла его, уткнулась лицом в плечо, и он чувствовал, как она дрожит — то ли от вечерней прохлады, то ли от счастья.
— Дурак ты, Егор, — прошептала она. — Какой же ты дурак.
— Знаю, — сказал он. — Но твой дурак.
Они сидели на камне, обнявшись, и смотрели, как солнце садится за тайгу.
Небо полыхало багрянцем и золотом, и река отражала этот свет, делалась розовой, как кисель с брусникой. Над водой кружились стрекозы, в ивняке перекликались птицы, и где-то далеко, в деревне, мычала корова, созывая хозяйку.
— А что теперь будет? — спросила Светка, не поднимая головы.
— А что? — Егор провёл рукой по её косе. — Будем жить.
Жатву дожнём, потом — свадьбу сыграем. Отец согласен.
Я с ним говорил.
— Правда?
— Правда. Сказал: после Покрова, если всё сладится, засватаем.
Она подняла голову, посмотрела ему в глаза.
— А если не сладится?
— Сладится, — сказал он твёрдо.
— Я никому тебя не отдам.
Она улыбнулась, и улыбка у неё была светлая, как тот месяц, что уже начинал серебриться над тайгой.
— Ладно, — сказала она.
— Верю.
****
Домой она вернулась, когда уже стемнело. В окнах горел свет, мать возилась у печи, отец сидел на лавке, начищая сбрую. Увидев её, он поднял голову.
— Гуляла?
— Гуляла, — ответила она, скидывая ботинки.
— С Завьяловым?
— С ним.
Антип помолчал, потом крякнул.
— Ничего парень. Работящий. — Он посмотрел на неё, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на грусть. — Только молоды ещё.
Может, погодить?
— Батя, — Светка подошла, села рядом. — Мне уже шестнадцать.
И мы любим друг друга.
Чего ждать?
— И то верно, — вздохнул Антип. — Чего ждать…
Жизнь-то она короткая.
А вы молоды.
Марфа, стоявшая у печи, обернулась.
— Успеют ещё, — сказала она, но голос её дрогнул. — Ты, Светка, главное, не торопи.
Всему своё время.
— Время, мам, оно само приходит, — ответила Светка.
— Не остановишь.
Ночью она долго не могла уснуть. Лежала на своей постели, слушала, как за стеной вздыхает отец, как мать шепчет молитву перед сном. В открытое окно тянуло сеном и речной сыростью, и где-то в темноте ухал филин.
Она прижимала к груди подвеску — два листочка, сросшиеся вместе, — и думала о Егоре, о его руках, которые вырезали этот гребень и эту подвеску, о его словах: «Навсегда». Ей было шестнадцать, и она верила, что так и будет.
Что жизнь — она как река: течёт, петляет, но в конце концов выносит к счастью.
Над тайгой стояла полная луна, и свет её лился в окно, серебрил подоконник, половицы, угол с иконой.
Где-то далеко за деревней река шумела на перекатах, и этот шум был ровный, вечный, как само время.
Светка закрыла глаза и улыбнулась. Шестнадцать. Только начало.
Но начало такое, что хотелось петь.
****
Утром она проснулась от крика петуха и сразу вскочила — день обещал быть жарким, а работы в поле было невпроворот.
Мать уже хлопотала у печи, отец запрягал лошадь.
— Вставай, соня, — сказал он, заглядывая в дверь. — Сегодня к Завьяловым на подмогу идём.
У них ячмень дожинать.
Светка быстро умылась, заплела косу, надела чистую рубаху
. На груди, под воротом, грела кожу подвеска. Она провела по ней пальцами и улыбнулась.
В поле они пришли, когда солнце уже поднялось над сопкой. Завьяловы были там — Матвей косил, Егор вязал снопы, Нюрка с матерью ходили следом, подбирая колосья. Увидев Потаповых, Матвей выпрямился, кивнул.
— Здорово, соседи. Подмога пригодится.
— Здорово, — ответил Антип. — Делать чего?
— Да вон, — Матвей махнул рукой на поле. — До вечера бы управиться.
А то зерно осыплется.
Работа закипела.
Мужики взялись за косы, бабы за грабли. Светка встала рядом с Нюркой, и они быстро, ловко начали связывать снопы.
Нюрка, поглядывая на брата, шепнула:
— А он сегодня с утра всё на тебя поглядывает. Работать мешаешь.
— Сама ты, — покраснела Светка.
— Да я что? Я ничего. — Нюрка усмехнулась. — Ты уж его не крути, ладно?
А то он совсем из ума выжил.
Светка ничего не ответила, только взглянула на Егора.
Он и правда то и дело поворачивался в её сторону, и на лице его была та счастливая, немного растерянная улыбка, от которой у неё самой начинало щемить в груди.
К полудню, когда солнце стало припекать невыносимо, все собрались под старой берёзой, что росла на меже.
Пелагея Никитична разложила узелок с хлебом, солёным салом, луком и крынкой кваса.
— Садитесь, ешьте, — позвала она. — Силы нужны.
Сели в тени, на расстеленную ряднину.
Егор устроился рядом со Светкой, и под столом, невидимо для других, сжал её руку.
Она не отняла.
Матвей, жуя хлеб, поглядывал на них, но ничего не говорил. Только вздохнул и повернулся к Антипу:
— Ну что, сват? Когда сватать будем?
Антип поперхнулся квасом.
— Какой я тебе сват? Ещё не просватали.
— А просватаем, — уверенно сказал Матвей. — Дело молодое.
Чего тянуть?
Пусть живут.
Марфа, сидевшая рядом, опустила глаза.
— Рано ещё, — тихо сказала она. — Светке только шестнадцать.
— А по мне — в самый раз, — отозвался Матвей. — Моя Пелагея в шестнадцать за меня пошла.
И ничего, живём.
Пелагея Никитична только рукой махнула, но улыбнулась.
— Всякому своё время, — сказала она примирительно. — А вы, молодые, как сами думаете?
Светка подняла голову, встретилась взглядом с Егором.
— Мы согласны, — сказала она твёрдо. — Если родители благословят.
Над берёзой прошумел ветер, сбросил несколько листьев. Все замолчали, глядя на молодых. Потом Марфа перекрестилась.
— Благослови, Господи, — прошептала она. — Аминь.
Антип крякнул, полез в кисет за табаком.
— Ладно, — сказал он, не глядя ни на кого. — После Покрова. А пока — работать надо.
Матвей хлопнул его по плечу.
— Вот и славно. А теперь — по коням. Хлеб ждать не будет.
И снова взялись за косы, за грабли, за снопы. Солнце шло к закату, тени удлинялись, и на душе у Светки было светло, как никогда.
Шестнадцать. Всё только начиналось. И она знала — это начало будет счастливым.
Река текла рядом, переливалась на закате золотом и багрянцем, и казалось, что эта вода уносит с собой все тревоги, оставляя только надежду. Жизнь, она как река.
Течёт. А пока течёт — всё будет хорошо.
****
Октябрь в Хомуту пришёл не сразу. Сначала потянулись бабьим летом — дни стояли ясные, тёплые, и тайга вспыхнула золотом и багрянцем, будто кто-то разлил по лиственницам и берёзам жидкое пламя. Паутина летала над дорогами, блестя на солнце, и в воздухе стояла та особенная, предзимняя тишина, когда слышно, как падает лист.
Потом ударили заморозки.
По утрам травы седели от инея, лужи покрывались тонким стеклом, и, когда солнце поднималось выше, это стекло таяло, превращаясь в капли, которые дрожали на каждой травинке.
Река Хомута потемнела, сделалась свинцовой, и вода в ней казалась тяжёлой, холодной.
Матвей Завьялов, как и обещал, засватал Светку сразу после Покрова.
В назначенный день приехал к Потаповым с караваем, с вином, с поклоном.
Антип, хоть и мялся, но каравай принял, чарку выпил. Марфа всплакнула, но по-хорошему, без надрыва — поняла, что дочку не удержать, да и не за кого было держать: парень хороший, семья крепкая, работящая.
Свадьбу решили играть на Митрофана, в конце ноября, когда земля схватится морозом и можно будет съездить за гостями в соседние деревни по санному пути. Времени оставалось немного, и в обоих домах закипела работа.
*****
У Завьяловых с утра до вечера стучали топоры. Матвей с Егором ладили пристрой к избе — молодоженам нужна была своя горница.
Ставили сруб из лиственницы, пахнущей смолой и морозом.
Брёвна ложились одно к одному, мох для прокладки таскали из низины, где он рос густой, зелёной подушкой.
— Сладь, — покрикивал Матвей, подгоняя венцы. — Чтобы щели потом не дуло.
Егор работал молча, но с охоткой. Каждое бревно, уложенное на место, казалось ему шагом к новой жизни. Он уже представлял, как войдёт сюда со Светкой, как затопит печь, как повесит на окна занавески — синие, с белыми цветами, как тот платок, что подарил отец.
— Ты, главное, не торопись, — говорил Матвей, забивая очередной шип. — Сделаем на совесть.
Век жить будете.
— А я и не тороплюсь, — отвечал Егор. — Хочу, чтобы ладно вышло.
Нюрка крутилась рядом, то воды подаст, то щепки уберёт, то подшутит над братом:
— Ты, гляди, не зашибись там, жених. Невеста-то вон какая видная, а ты с топором-то…
— Иди ты, — отмахивался Егор, но без злобы.
Пелагея Никитична в эти дни была сама не своя — металась между печью, амбаром и новой пристройкой.
Готовила приданое: шила рубахи, полотенца, скатерти. Всё должно было быть новым, чистым, уставленным по обычаю.
Она достала из сундука старый бабушкин сундук — дубовый, с коваными углами — и велела Нюрке вычистить его до блеска.
— Будут туда добро складывать, — сказала она. — Не в кошелке же носить.
— Мам, а моё приданое когда будет? — смеялась Нюрка. Брату - то оно и не нужно, он же не девка.
— А вот когда тебя просватают, тогда и будет.
Не торопи, иноходь.
Нюрка фыркала, но помогала матери, и в доме Завьяловых запахло новым холстом, сушёной мятой — её клали между полотенцами для духа, — и какой-то особенной, праздничной суетой.
****
У Потаповых тоже не сидели сложа руки
. Марфа, женщина молчаливая и строгая, в эти дни стала разговорчивее.
Она учила Светку вести хозяйство, хотя та и так всё умела.
— Мука, соль, крупа — всё должно быть в своём месте, — наставляла она, водя дочку по амбару. — Хлеб печь умей не только к празднику, но и в будни. Муж придет с работы голодный — что ему подашь? Воду?
— Мам, я умею, — тихо отвечала Светка.
— Знаю, что умеешь. А всё ж — в чужом доме не так, как в своём.
Ты там не гостья будешь, а хозяйка. Свекровь — баба добрая, но и у неё свой порядок.
Ты не перечь, но и своего не урони.
Светка слушала, кивала, а сама думала о другом.
О том, как войдёт в новый дом, как повяжет на голову платок — не девичий, а женский, — как встанет у печи рядом с Пелагеей Никитичной. Сердце её то замирало, то билось часто-часто, и она не знала, радость это или страх.
Может, и то и другое вместе.
— Не бойся, — сказала мать, будто прочитав её мысли.
— Он парень хороший. И семья у них добрая.
Я уж поглядела.
— Я не боюсь, мам. Я… жду.
— Ждать — это хорошо. Только не жди, что всё само собой сладится. Надо и самой стараться.
Счастье-то оно не на печи сидит, его заработать надо.
Вечерами, когда работа кончалась, Светка доставала своё приданое — вышитые рушники, подзоры на кровать, наволочки.
Она вышивала их с осени прошлого года, ещё не зная, кто будет её суженым.
Теперь же, глядя на узоры — алые маки, васильки по краю, — она понимала, что вышивала их для него. Для Егора.
В один из таких вечеров Антип, вернувшийся от соседей, сел на лавку, долго молчал, потом сказал:
— Ты это, Светка… Сходи к Завьяловым, спроси, может, помочь чем надо. Негоже в стороне быть, когда тебе дом готовят.
— Схожу, батя, — ответила она.
— Вот и ладно. — Он помялся, достал кисет, начал скручивать цигарку. — Мужик-то он… Егор-то… Ничего мужик. Работящий. И отец у них справный. Не прогадаешь.
— Я и не гадала, — тихо сказала Светка. — Я люблю его.
Антип поднял на неё глаза — мутные, усталые — и вдруг усмехнулся:
— Любишь. А я твою мать любил. И ничего, живём. Так-то оно, любовь-то, она всё терпит. И кормит, и поит. — Он помолчал, потом добавил: — Береги себя. И его береги. Мужик он молодой, горячий. А ты — баба, тебе умнее быть.
— Буду, — пообещала Светка.
---
На следующий день она пошла к Завьяловым. День выдался ясный, но холодный — первый по-настоящему зимний день. В воздухе пахло морозцем и сухими листьями. Дорога хрустела под ногами, и Светка шла быстро, запахнувшись в старую материну шаль.
У Завьяловых во дворе стучали топоры. Егор и Матвей поднимали уже четвёртый венец, и брёвна ложились ровно, плотно. Нюрка увидела Светку первой, бросила охапку щепы и крикнула:
— Егор, гляди, кто пришёл!
Егор спрыгнул с лесов, улыбнулся, но подойти сразу не решился — при отце стеснялся.
— Здравствуйте, — сказала Светка, поклонившись Матвею.
— Здравствуй, дочка, — ответил тот, вытирая пот со лба. — Пришла поглядеть, как дом ладят?
— Пришла, Матвей Ильич. Может, помочь чем надо? Я и воду принести, и обед собрать…
Матвей посмотрел на неё, и взгляд его потеплел.
— Помощница, — сказал он. — Ладно. Вон, Нюрка в избе одна, матери помогать. Поди к ней. А мы тут управимся.
Светка кивнула и пошла к дому, но на крыльце обернулась. Егор стоял у стены, смотрел на неё, и она успела заметить, как блеснули его глаза. Она улыбнулась и скрылась в сенях.
В избе было тепло и пахло пирогами. Пелагея Никитична, увидев её, всплеснула руками:
— Светка! А мы тебя ждали. Проходи, садись. Я как раз пироги с брусникой затеяла, твои любимые.
— Спасибо, Пелагея Никитична. Я помочь пришла.
— Помочь? — свекровь улыбнулась. — Ну, помогай. Вон, квашня на печи, тесто подошло. Давай вместе пироги лепить.
Светка вымыла руки, засучила рукава и принялась за дело. Руки у неё были быстрые, умелые, и Пелагея Никитична, глядя на неё, одобрительно кивала.
— Хорошая ты, — сказала она негромко. — Я рада, что Егор на тебе женится. Другую бы привёл — я б, может, и не приняла. А ты — наша.
Светка опустила голову, чтобы скрыть слёзы, которые вдруг навернулись на глаза.
— Я постараюсь, — сказала она. — Я всё буду делать, чтобы вы не жалели.
— Не будем, — твёрдо сказала Пелагея Никитична. — Не из чего жалеть.
Нюрка, сидевшая на лавке с вязаньем, хмыкнула:
— Вот вы, мать, её голубите, а меня — нет.
— А ты заслужи, — отрезала мать. — Сначала замуж выйди, тогда и голубить буду.
Нюрка засмеялась, Светка тоже улыбнулась, и в избе стало светло и уютно, как в большой, дружной семье.
---
К вечеру пироги были готовы — румяные, пышные, с хрустящей корочкой. Пелагея Никитична выставила их на стол, позвала мужиков. Матвей и Егор вошли, скинув шапки, и от них пахло морозом, деревом и ещё чем-то свежим, чистым.
— Садитесь, — сказала хозяйка. — Нынче пироги удались.
Сели за стол. Егор — рядом со Светкой, и под столом, невидимо для других, сжал её руку. Она не отняла.
— Ну что, — сказал Матвей, беря пирог. — Дело идёт. Ещё две недели — и горница готова будет. А там и свадьба не за горами.
— Слава тебе господи, — перекрестилась Пелагея Никитична. — Дай Бог, всё сладится.
— Сладится, — уверенно сказал Егор.
Он посмотрел на Светку, и она ответила ему взглядом, в котором было всё: и любовь, и надежда, и та тихая, глубокая радость, которая бывает только в начале долгого пути.
После ужина Егор вызвался проводить Светку до дома. Шли по темной улице, держась за руки. Небо над ними было высокое, звёздное, и месяц висел над тайгой, серебря верхушки лиственниц.
— Ты не замёрзла? — спросил Егор.
— Нет, — ответила она. — Тепло.
— Это от пирогов, — улыбнулся он.
— И не только, — тихо сказала она.
Они остановились у калитки Потаповых. В окнах горел свет — мать ждала её.
— Скоро, — сказал Егор. — Скоро ты будешь в нашем доме. И всё будет хорошо.
— Хорошо, — повторила она. — Ты приходи завтра?
— Приду.
Она быстро, по-девичьи, поцеловала его в щеку и скрылась за калиткой. Он постоял ещё минуту, глядя на закрывшуюся дверь, потом повернул назад.
---
Ночь стояла морозная, ясная. Река Хомута уже схватилась первым ледком — тонким, хрупким, но уже настоящим. На перекатах лёд звенел, когда вода подмывала его снизу, и этот звон был тихий, печальный, как прощание с осенью.
Матвей, прежде чем лечь спать, вышел на крыльцо покурить. Он смотрел на звёзды, на тайгу, на лёд на реке, и думал о сыне, о его свадьбе, о том, как жизнь поворачивается своим чередом. Всё идёт, как надо. Пашут, сеют, строят, женятся. Так было, так будет.
Он докурил, потушил цигарку и вошёл в дом. В избе было тихо, только часы на стене мерно отсчитывали время. Пелагея Никитична уже спала, свернувшись под одеялом. Нюрка на печи посапывала. Егор лежал на своей лавке, глядя в потолок, и, наверное, думал о своём.
— Спи, — сказал Матвей негромко. — Завтра рано вставать.
— Сплю уже, — ответил Егор.
Матвей усмехнулся, погасил лампу. Изба погрузилась в темноту, и только в щели ставен пробивался лунный свет, ложился на половицы серебряными полосами.
Где-то за окном, на реке, звякнул лёд. Потом всё стихло. Спала деревня Хомута — тридцать дворов, разбросанных по берегу, — спала крепким, предзимним сном. И во сне ей не снилась ни война, ни беда, а снилось ей, наверное, то же, что и всегда: хлеб в поле, дети на крыльце, и река, которая течёт и течёт, не зная конца.
****
Ноябрь в Хомуту пришёл с морозами. Снег выпал в ночь — густой, крупный, и засыпал всё: крыши, дороги, огороды, тайгу.
Утром, когда Светка открыла ставни, мир был белый, слепящий, и только чёрные стволы лиственниц стояли на том белом, как свечи.
— Первый снег, — сказала мать, подходя к окну.
— К свадьбе, гляди, настоящая зима установится.
Светка кивнула, прижалась щекой к холодному стеклу.
До Митрофанова дня оставалось чуть больше двух недель, и время тянулось медленно, как смола по сосновой коре. Каждый день казался длинным, наполненным ожиданием и тихой, щемящей радостью.
Работы в поле давно кончились. Мужики теперь занимались ремёслами — кто ладил сани, кто чинил сбрую, кто плел короба из бересты.
У Завьяловых Егор с отцом заканчивали горницу.
Брёвна уже уложили, проконопатили мхом, поставили печурку изразцовую, которую Матвей выменял ещё летом на станции. Теперь предстояло сделать двери, навесить их, да лавки приладить.
— Успеем, — говорил Матвей, прилаживая дверную коробку. — Ты не торопись, но и не мешкай.
Егор работал с утра до вечера, и даже в сумерках, когда в избе зажигали лампу, он всё ещё возился в новой горнице — строгал, подгонял, прилаживал. Пелагея Никитична, глядя на него, только вздыхала:
— Весь в отца. Тот тоже, когда женился, из рук всё валилось, пока не угомонился.
— А я и не тороплюсь, — отвечал Егор, но по тому, как он то и дело поглядывал на окно, было видно: ждёт.
*****
Светка приходила к Завьяловым почти каждый день.
Теперь уже не стесняясь, открыто. Помогала Пелагее Никитичне по хозяйству: топила печь, носила воду, месила тесто.
Нюрка сначала посмеивалась, потом привыкла и даже радовалась — подружка появилась.
— Ты уж, смотри, брата не обижай, — говорила она, когда они вдвоём чистили картошку. — Он у нас серьёзный, но тихий. А ты — баба бойкая.
— Какая есть, — улыбалась Светка.
— А нам такая и нужна, — вдруг серьёзно сказала Нюрка. — А то завелась бы молчаливая, как рыба, — скука бы была.
Светка засмеялась, а на душе у неё стало тепло. Принимали её здесь по-настоящему, как свою.
Однажды, когда она пришла, Егор позвал её в горницу.
— Иди погляди, — сказал он, и в голосе его было что-то торжественное.
Она вошла. Горница была ещё пустая — пахло деревом, мхом, свежей смолой. Но в углу уже стояла лавка, широкая, с резной спинкой.
Егор сделал её сам, и по краю спинки шёл узор — колосья и листья, как на том гребне, что он подарил ей на именины.
— Это… для нас? — спросила она тихо.
— Для нас. — Он взял её за руку. — Вот тут сидеть будем. Вечерами.
Я — с работы приду, ты — ужин поставишь. А потом посидим, поговорим.
Она провела пальцами по резьбе, чувствуя каждую выемку, каждый плавный изгиб.
— Ты всё сам сделал?
— А кто же? — Он улыбнулся. — Хотел, чтобы тебе нравилось.
— Нравится, — сказала она и, поднявшись на цыпочки, поцеловала его в щеку.
— Очень.
Он обнял её, и они стояли так в пустой ещё горнице, пахнущей лесом и зимой, и слушали, как за стеной возится мать, как где-то далеко лает собака.
Свет падал из сеней, ложился на половицы золотым квадратом, и в этом свете кружились пылинки, медленно, как снежинки.
— Скоро, — прошептал Егор. — Ещё немного.
— Я жду, — ответила она. — Я умею ждать.
****
В доме Потаповых тоже кипела работа.
Марфа перебирала приданое, гладила утюгом, разогретым на углях, складывала в дубовый сундук, который Антип сбил по просьбе Светки.
Сундук получился крепкий, с коваными углами, и Марфа, укладывая туда рушники и наволочки, приговаривала:
— На добро, на счастье, на долгую жизнь.
Антип в эти дни стал тише обычного. Он не пил — копили деньги на свадьбу, — и это его молчание было тяжелым, но не злым. По вечерам он сидел на лавке, гладил кота и смотрел на Светку.
— Вырастили, — говорил он иногда, ни к кому не обращаясь. — Теперь чужим людям отдаём.
— Какие ж они чужие? — отзывалась Марфа. — Свои теперь.
Родня.
— Родня, — соглашался Антип, но в голосе его слышалась грусть.
Светка подходила к нему, садилась рядом, клала голову на плечо.
— Я же не далеко, батя. Рядом буду. Через две улицы.
— Знаю, — он гладил её по голове, неловко, по-мужски. — Всё равно… дочка.
Она не знала, что ответить, и просто сидела молча, чувствуя, как пахнет от отца табаком и морозом, и как бьётся его сердце — глухо, размеренно.
****
В середине ноября ударили настоящие морозы. Днём солнце светило ярко, но не грело, и на улицу выходили только по делу. Деревня замерла: дымы из труб стояли столбом, собаки забивались в конуры, и даже куры не вылезали из курятника.
Река Хомута стала окончательно. Лёд нарос толстый, синий, и по нему уже можно было ходить, но пока никто не решался — ждали первого санного пути. На перекатах лёд выпирало буграми, и в тех буграх застыли пузырьки воздуха, похожие на янтарные бусы.
Матвей, выйдя однажды утром на крыльцо, прикинул:
— К Митрофану санный путь установится.
Съездим за Иваном Егорычем в Нижнюю — он у нас балалаечник первый, без него какая свадьба.
— А за бабкой Устиньей? — спросила Пелагея Никитична. — Без неё песни не те.
— И за Устиньей. И за мельником — он у нас гармонист.
Список гостей рос, и в избе Завьяловых по вечерам только и разговоров было, что о свадьбе. Кого звать, кого не звать, сколько мяса на стол ставить, сколько пирогов печь. Пелагея Никитична прикидывала запасы, доставала из погреба соленья, пересчитывала банки.
— Мочёной брусники три ведра, — говорила она. — Солёных груздей — пять. Капусты — на целую бочку. Хватит?
— Хватит, — успокаивал Матвей. — Не впервой.
— А ты помнишь, как мы гуляли? — вдруг спросила она. — Тоже в ноябре. Тоже морозно было.
— Помню, — Матвей улыбнулся, и лицо его, всегда суровое, вдруг сделалось моложе. — Ты в белом платке стояла, и щёки — как маков цвет. А я боялся, что упаду.
— И не упал, — засмеялась Пелагея Никитична. — Устоял.
Егор, сидевший тут же, слушал и улыбался. Ему нравилось думать, что и у них со Светкой будет так же — долго, дружно, на всю жизнь.
*****
В канун Митрофанова дня Светка проснулась рано. В окно ещё не светило, но в избе было уже движение — мать топила печь, отец собирался в конюшню. Она полежала немного, глядя в потолок, и вдруг почувствовала, как сердце забилось часто-часто. Завтра — свадьба.
Она встала, умылась студёной водой, долго заплетала косу. Вплела в неё голубую ленту — ту самую, что купила ещё летом на станции, когда ездила с матерью. Лента была шелковая, мягкая, и Светка, кончиками пальцев касаясь её, думала: «Последний раз девичью косу заплетаю. Завтра уже по-другому».
— Света, — позвала мать. — Иди завтракать.
За столом Марфа была спокойна, но Светка видела, как дрожат её руки, когда она наливала чай.
— Не волнуйся, мам, — сказала она тихо.
— Я-то не волнуюсь, — ответила Марфа, и голос её дрогнул. — Я радуюсь.
Антип, допив чай, встал, надел шапку.
— Я к Завьяловым схожу, — сказал он. — Спросить, всё ли готово.
— Сходи, — кивнула Марфа. — И скажи, чтоб не волновались. Всё будет хорошо.
После завтрака Светка вышла на крыльцо. День стоял ясный, морозный. Снег искрился под солнцем так, что больно было смотреть. Тайга стояла белая, пушистая, и только кое-где чернели вершины старых лиственниц, не сбросивших хвою.
Она прошла к реке, остановилась на берегу. Лёд был синий, толстый, и под ним, в глубине, угадывалось тёмное течение. Река текла, хоть и скованная морозом, — текла подо льдом, живая, неспешная.
— Жизнь, как река, — прошептала она слова, которые слышала от стариков. — Течёт себе, не спрашивая.
Она постояла ещё немного, глядя на дальние берега, на белое поле, на дымы, которые поднимались над деревней. Потом повернула назад.
У калитки её ждал Егор. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и, увидев её, шагнул навстречу.
— Я думал, ты ушла куда, — сказал он.
— Нет. Я просто… смотрела.
— На что?
— На реку. Думала.
Он взял её за руку. Рукавицы были холодные, но под ними пальцы были горячими.
— О чём?
— О том, что всё будет хорошо. Правда?
— Правда, — сказал он твёрдо. — Я тебе говорил.
Она улыбнулась, и он, глядя на неё, подумал, что не видел ничего красивее — её глаза, её косы, её улыбку на морозе, когда от дыхания пар клубится и щёки краснеют.
— Завтра, — сказал он.
— Завтра, — повторила она.
Они постояли ещё, держась за руки, и в этом молчании было всё — и обещание, и надежда, и та тихая, глубокая радость, которая бывает только раз.
*****
Вечером, когда стемнело, Марфа зажгла перед иконой лампадку.
— Ложись, дочка, — сказала она. — Завтра день долгий.
Светка легла, но уснуть не могла. Лежала с открытыми глазами, слушала, как в доме тихо, как за стеной возится отец, как мать шепчет молитвы. В окно светил месяц, и его свет ложился на подушку, на край одеяла, на вышитый рушник, что висел на стене.
Она закрыла глаза и увидела Егора — таким, каким он был сегодня у реки: в сером полушубке, с русыми волосами, выбившимися из-под шапки, с глазами, в которых светилось что-то такое, от чего ей хотелось и плакать, и смеяться.
— Господи, — прошептала она, — сделай, чтобы всё было хорошо.
Лампадка теплилась в углу, и в её свете лик святого был мягким, умиротворённым. Где-то за стеной, на улице, скрипнул снег — кто-то прошёл.
Потом всё стихло.
Река текла подо льдом. Тайга спала, укутанная снегом. В тридцати дворах деревни Хомута засыпали люди, чтобы завтра проснуться и начать новый день. А для Светки и Егора этот новый день начинал новую жизнь — ту, которая, как река, понесёт их по своему течению, не спрашивая, куда и зачем. И они верили, что это течение будет ровным и глубоким, как сама Хомута в половодье.
. Продолжение следует.
Глава 3