Знаешь, я в тот вечер был почти счастлив. Вот так, по-дурацки, по-простому — счастлив. Ира наготовила голубцов, Машка нарисовала мне открытку с корявым «Папа, я тебя лублу», и на балконе сохло бельё, от которого пахло тем кондиционером с лавандой, который Ира вечно покупает в «Магните» по акции. Я сидел на кухне в трениках и майке, тёплый, сытый, живой. Две недели назад вернулся с вахты из-под Сургута — монтировали вентфасад на каком-то торговом центре, минус тридцать два, ветер как наждак по лицу. А тут — март, капель за окном, голубцы.
Ира мыла посуду. Стояла спиной, и я смотрел, как она убирает прядь за ухо мокрым запястьем. Подумал тогда: нормально у нас всё. Нормально.
Машка уже спала. Я встал, потянулся, поцеловал Иру в макушку. Она чуть дёрнулась — быстро, почти незаметно. Раньше не дёргалась. Или дёргалась, а я не замечал. Сейчас уже не знаю.
— Мусор вынесу, — сказал я.
— Угу, — она не обернулась.
Я завязал пакет, сунул ноги в кроссовки, накинул куртку прямо на майку. Наш мусорный бак — за углом дома, метров сорок от подъезда. Обычная панелька на окраине, девятиэтажка, двор как двор: качели, лавочка, три берёзы. Я вышел, и воздух был такой — сырой, мартовский, с привкусом подтаявшей земли. Фонарь у подъезда моргал, как всегда.
Закинул пакет в бак. Развернулся.
И вот тут.
Тут я их увидел.
Они стояли у торца дома, там, где слепая стена без окон, где обычно мужики из второго подъезда курят по вечерам. Только сейчас никаких мужиков не было. Была Ира. В той самой куртке, которую я ей привёз из Екатеринбурга, синей, с капюшоном. И был мужик. Он держал её за руку. Не обнимал, нет. Просто держал за руку, и она не убирала. А потом он наклонился и поцеловал её. Не в щёку. В губы.
Я стоял с пустым мусорным пакетом в руке. Пакет шуршал на ветру.
Она его поцеловала в ответ.
Мусорный пакет выскользнул, полетел по асфальту. Я не двигался. Ноги как в бетон залили. А в голове — тишина. Не мысли, не крик, не «какого чёрта». Просто тишина, как будто кто-то выключил звук.
Они меня не видели. Фонарь моргнул, погас, снова зажёгся. Мужик отступил, что-то сказал ей, она кивнула, развернулась, пошла к нашему подъезду. Быстро, почти бегом. А он остался. Закурил. И я узнал его.
Лёша. С восьмого этажа. Алексей. Мы с ним здоровались в лифте, пару раз вместе таскали коляску соседки с третьего, когда лифт сломался. Нормальный вроде мужик. Разведённый, один живёт. Переехал сюда... два года назад, что ли. Ира тогда ещё сказала: «Новый сосед, вроде тихий».
Тихий.
Я подобрал пакет. Сложил его аккуратно, сунул в карман куртки. Постоял. Потом медленно пошёл к подъезду. Лёша меня заметил, когда я проходил мимо. Дёрнулся.
— О, Колян. Привет.
— Привет, — сказал я.
Голос был нормальный. Ровный. Я сам удивился.
— Куришь? — спросил он, и протянул пачку. Руки у него чуть дрожали. Или мне показалось.
— Не курю, — ответил я. — Ты же знаешь.
— А, ну да, — он затянулся, отвёл глаза. — Ну, бывай.
— Бывай.
Я зашёл в подъезд. Поднялся на четвёртый. Открыл дверь. Ира стояла в коридоре, снимала куртку. Ту самую, синюю. Вешала на крючок. Увидела меня — улыбнулась.
— Быстро ты.
— А ты куда выходила? — спросил я.
Она не запнулась. Даже не моргнула.
— Мне Светка позвонила, с первого этажа. Просила соль занести. Я на минуту буквально.
Светка с первого этажа. Соль. На минуту.
— Ясно, — сказал я.
Прошёл на кухню. Сел. На подоконнике лежала зажигалка. Синяя, пластиковая, дешёвая, с обгрызенным колёсиком. Она тут уже месяца три лежит. Я как-то спрашивал.
— Это чья?
— Нашла во дворе, — ответила тогда Ира. — Свечки зажигать, когда свет вырубают.
Свет у нас вырубали один раз за зиму, на полчаса. Я взял зажигалку, покрутил в пальцах. Колёсико было стёрто, пластик тёплый, замусоленный. Чья-то привычка — грызть край.
Ира зашла на кухню.
— Чай будешь?
— Буду.
Она поставила чайник. Загремела чашками. Я сидел и смотрел на зажигалку. Потом положил обратно на подоконник. Точно на то же место, только развернул другой стороной. Если она заметит — значит, она к ней привыкла. Значит, эта штука для неё не случайная.
Чайник закипел. Ира налила мне чай, поставила сахарницу. Села напротив. На ней была домашняя футболка и те дурацкие штаны с мишками, которые я ей подарил на Новый год. Лицо спокойное, ни тени, ничего. Вот это меня и убило — не то, что она врала, а то, как легко ей это давалось.
— Машка завтра в школу рано, — сказала Ира. — Ей форму погладить надо.
— Поглажу.
— Я сама могу.
— Я поглажу, — повторил я.
Она посмотрела на меня. Чуть прищурилась.
— Ты нормально?
— Нормально.
— Точно?
— Ира. Нормально.
Она пожала плечами, отпила чай. Тикали часы в коридоре. За окном дворник Фарид шваркал метлой по асфальту — он всегда мёл по вечерам, когда нормальные дворники давно спят. Мартовский воздух сочился через форточку — влажный, с запахом мокрой коры.
Я допил чай, вымыл чашку. Вытер руки полотенцем. Зашёл в комнату к Машке — она спала, раскинув руки, одеяло сбилось. Поправил. Постоял. Она дышала ровно, и от неё пахло детским шампунем, тем, с клубникой на этикетке.
В ту ночь я не спал. Лежал рядом с Ирой и смотрел в потолок. Она заснула сразу — ровно, спокойно. А я лежал и вспоминал. Не сегодняшнее. Другое. Как мы познакомились в двадцать шесть на дне рождения общего знакомого. Как она смеялась, запрокидывая голову. Как я носил ей апельсины, когда она болела, через весь город на двух автобусах. Как расписались в загсе на Московской, без пышной свадьбы, потому что денег не было, зато Ира была в белом платье за три тысячи из «Фикс Прайса» — и была красивее всех. Как Машка родилась, и я стоял под роддомом с воздушными шарами, как дурак, в ноябре, и шары примёрзли к пальцам.
Десять лет. Всё это — десять лет.
Я повернулся на бок. Ира лежала спиной ко мне. Я рассматривал её шею, родинку за ухом, линию плеча. Раньше я засыпал, обнимая её. Когда перестал? Не помню. Месяц назад. Два. Полгода.
Утром встал первым. Погладил Машке форму, сварил кашу. Овсянку, с маслом и сахаром — как она любит. Машка прибежала, мокрая после умывания, чмокнула меня в щёку.
— Пап, а ты сегодня меня из школы заберёшь?
— Заберу.
— Точно-точно?
— Точно-точно, Маш.
Она посмотрела на меня серьёзно, по-взрослому. Семь лет, а взгляд такой, будто ей тридцать.
— А то ты обещаешь, а потом...
Она не договорила. Стала есть кашу. И вот это «а потом» повисло в воздухе, как запах гари, который чувствуешь, но не видишь источника.
Ира вышла из спальни, уже одетая, собранная. Чмокнула Машку, налила себе кофе. На меня взглянула мельком.
— Ты чего такой? Не выспался?
— Нормально.
— Опять «нормально»?
— А что ты хочешь услышать?
Она замерла с чашкой у губ. Полсекунды. Потом опустила, улыбнулась.
— Просто спросила, Коль. Не заводись.
Не заводись. Я и не завожусь. Я вообще спокоен, как памятник. Сижу, кашу ем.
Машка ушла одеваться. Мы остались на кухне вдвоём. Ира мыла свою чашку, я вытирал стол. Обычное утро обычной семьи. И я подумал: вот так, наверное, и живут люди годами. Один знает, второй не знает, что первый знает. Такой вот театр с овсянкой и школьной формой.
— Ир.
— М?
— Ты давно с Лёшкой с восьмого общаешься?
Она закрыла воду. Не резко — плавно, как будто просто закончила мыть. Но пальцы на кране побелели.
— С Лёшкой? А что? Здороваемся в лифте. Как все.
— Просто спросил.
— Странный вопрос, Коль.
— Странный, — согласился я.
Она вытерла руки, повесила полотенце на крючок. Ровно, аккуратно, по привычке. И вышла из кухни. А я остался сидеть. Взял со стола зажигалку. Крутанул колёсико. Она не зажглась — газ, видимо, на исходе. Обгрызенный край, вмятина на корпусе. Мужская привычка. Ира ногти не грызёт, никогда.
Весь день я работал. Ну как работал — пытался. Мы сейчас между вахтами, я брал мелкие заказы по городу, кондиционеры, антенны. В тот день вешал карниз у какой-то бабули на Ленина. Бабуля налила мне чай с вареньем, рассказала про внука в Москве и про соседку, которая ворует газеты из почтового ящика. Я кивал, пил чай, а в голове — одно и то же, по кругу, как заевшая пластинка: его рука на её руке, и как она не убрала.
Забрал Машку из школы. Она болтала про одноклассника Димку, который принёс в школу лягушку, и про то, что учительница сказала «ай» и уронила журнал. Машка хохотала, и я смеялся вместе с ней, и на какой-то момент отпустило. А потом мы зашли в подъезд, и на площадке между первым и вторым этажом стоял Лёша. Спускался сверху. С пакетом из «Пятёрочки».
— О, привет, — сказал он.
Машка помахала ему рукой.
— Дядь Лёш, привет!
Дядь Лёш. Она его знает по имени. Дети не запоминают имён соседей, которых видят раз в месяц в лифте.
— Привет, Маш, — он потрепал её по голове. Потом посмотрел на меня. — Привет, Коль.
— Привет, — сказал я.
Мы разошлись. Я поднимался по лестнице и чувствовал его взгляд в спину. Или мне казалось. Машка тянула меня за руку.
— Пап, а дядя Лёша к нам иногда заходит чай пить, когда тебя нет. Он маме помогал кран чинить.
Вот так. Просто и невинно. Детским голосом, между делом. Кран чинить.
— Когда это было?
— Ну-у... давно. Когда ты на работу уезжал надолго. Мам сказала, что кран капает и она не может спать.
Кран. Я поменял все краны перед прошлой вахтой. В ноябре. Специально вызвал сантехника, потому что сам не успевал, мы с бригадой уже грузились. А кран, значит, опять закапал. И Лёша починил.
— Ясно, Маш.
— А что?
— Ничего. Пойдём, обедать будем.
Вечером, когда Машка делала уроки, я сидел на балконе. Курить не курю, но на балкон выхожу — просто воздухом дышать. Март, но холодно ещё, пальцы мёрзнут. Город внизу шуршит: машины, голоса, где-то музыка из окна. Наш район — окраина, панельки, школа через дорогу, «Пятёрочка» на углу, остановка с покосившимся козырьком. Нормальный район. Нормальная жизнь.
Достал телефон. Открыл контакты. Мама. Долго смотрел на имя. Потом набрал.
Вера Сергеевна, моя мать, женщина из тех, что могут тремя словами и утешить, и добить. Живёт в Саратове, одна, в однушке на пятом без лифта. Отец ушёл, когда мне было двенадцать. Ушёл по-тихому: собрал сумку, сказал «я вернусь за вещами» — и не вернулся. Двадцать лет. Мать ни разу не сказала о нём плохого слова. Ни разу. Это пугало больше, чем если бы она его проклинала.
— Алло, мам.
— Коленька. Что случилось?
— Ничего. Просто звоню.
Пауза. Она всегда слышит то, что я не говорю. Талант такой.
— Коль, ты нормально?
Опять это слово. Нормально.
— Мам, я спросить хотел. Ты когда поняла, что отец... ну... что у него кто-то есть?
Тишина. Долгая. Я слышал, как тикают её настенные часы с кукушкой — она их тридцать лет назад на свадьбу получила и до сих пор не выбросила.
— Коля, что случилось? — уже другим голосом. Жёстче.
— Ничего, мам. Просто в голову пришло.
— Не ври мне.
— Не вру.
Она помолчала. Потом сказала:
— Я всегда знала. С самого начала. Просто решила, что если не смотреть в ту сторону, то оно как бы и нет. Понимаешь? Двадцать лет прошло, а я до сих пор не знаю, правильно ли сделала, что молчала.
— А если бы не молчала?
— Он бы ушёл раньше. И ты бы рос без отца с пяти лет, а не с двенадцати.
Вот так. Без пафоса. Факт. Сухой, как выписка из больницы.
— Коль, если у тебя что-то... Не ломай, сынок. Потом не склеишь. Отец твой тоже горячий был — ушёл, а потом двадцать лет жалел.
— Откуда ты знаешь, что жалел?
— Знаю.
Она не стала объяснять. Я не стал спрашивать. Мы посидели в тишине, каждый в своей. Потом она сказала:
— Ты Иру-то кормишь? Худая небось.
— Кормлю, мам.
— Ну и всё. Целую. Машке привет.
Она положила трубку. Я остался на балконе. Не ломай, потом не склеишь. Совет хороший. Только вот — а если уже сломано? Если я не ломал, а пришёл на уже готовые обломки?
Я вернулся в квартиру. Ира сидела с Машкой, проверяла тетрадку по математике. Обычная сцена, тёплый свет лампы, Машкин затылок с косичкой, Ирины руки на тетрадке. И я стоял в дверях и смотрел на это, и думал: вот это настоящее, или это тоже часть спектакля?
На подоконнике в кухне лежала зажигалка. Я зашёл, проверил. Она была повёрнута обратно. Кто-то вернул её на прежнее место.
Ира заметила. Ира знает эту зажигалку.
Я сел за стол. Достал телефон, открыл Ирину страницу во «ВКонтакте». Друзья. Пролистал. Лёши там не было. Ни Алексея, ни Лёхи, никаких вариантов. Чисто. А потом я вспомнил, что Ира три месяца назад поменяла пароль на телефоне. Я спросил тогда, зачем. Она сказала: «Машка лазит, игры скачивает, лимит за интернет сожрала». Нормальное объяснение. Логичное.
Три месяца. Зажигалка на подоконнике — тоже примерно три месяца. Лёша переехал два года назад. Кран потёк, когда я был на вахте.
Я открыл календарь. Посчитал. За последний год я был дома суммарно четыре месяца. Четыре из двенадцати. Остальные восемь — вахта. Сургут, Ноябрьск, Нижневартовск, Тобольск. Города, в которых зимой темнеет в три часа дня и ветер свистит так, что не слышишь напарника в двух метрах. Я зарабатывал. Ипотека. Машке одежда, школа, секция по гимнастике. Ире — куртка из Екатеринбурга. Всё для семьи. Всё правильно.
А семья в это время жила без меня.
Ира уложила Машку и пришла на кухню. Села напротив. Посмотрела на меня.
— Коль, что с тобой происходит?
— В смысле?
— Ты весь день какой-то... Не знаю. Другой.
— Устал.
— Ты всегда говоришь «устал». Или «нормально». У тебя два слова в словаре?
Я посмотрел на неё. Она сидела, скрестив руки на груди, и на лице было раздражение. Настоящее, живое. Не игра. Она правда раздражена — тем, что я молчу, тем, что я «какой-то не такой», тем, что я нарушаю ритуал. В ритуале я должен быть спокойным и предсказуемым. Мусор, чай, телевизор, сон. А я сижу и смотрю на неё так, будто вижу первый раз.
— Ир, — сказал я. — Сядь.
— Я сижу.
— Ир, мне надо тебя спросить. И мне нужна правда.
Она напряглась. Не видно по лицу, но я заметил — пальцы дёрнулись, сжали локоть.
— Ты меня пугаешь.
— Я вчера вечером выходил мусор выбрасывать.
Тишина.
— И?
— И я видел тебя. У торца дома. С Лёшей.
Вот и всё. Сказал. Слова вышли, и обратно их не затолкаешь. Часы в коридоре тикали, холодильник гудел, а между нами — ничего. Пустота.
Ира не заплакала. Не вскочила, не начала оправдываться. Она сидела и смотрела на меня. Секунда, две, пять.
А потом медленно опустила руки на стол. И я увидел, как что-то в её лице сломалось — не наружу, а внутрь. Как будто стена треснула, но пока ещё держится.
Она молчала так долго, что я успел услышать, как за стеной у соседей бубнит телевизор — какое-то ток-шоу, женский голос надрывается, аплодисменты. Странно, что замечаешь в такие моменты. Не её лицо, не свои руки на столе, а чужой телевизор за стеной.
— Коля, — сказала она наконец. Тихо. — Это не то, что ты думаешь.
Я не ответил. Ждал.
— Мы просто разговаривали. Он... ну, он иногда выходит курить, я иногда выхожу подышать. Сталкиваемся. Разговариваем. Всё.
— Я видел, как он тебя поцеловал, Ир.
Она закрыла глаза. Ладони на столе, пальцы чуть разведены, и на безымянном — обручальное кольцо, тонкое, золотое, то самое, за тысячу двести из ломбарда, потому что десять лет назад на нормальное не хватило. Я тогда обещал: «Заработаю — куплю настоящее». Не купил.
— Он поцеловал. Не я.
— А ты?
— Что я?
— Ты ответила, Ир. Я стоял в двадцати метрах. Видел.
Она открыла глаза. И вот тут — первая трещина наружу. Подбородок дрогнул. Один раз, быстро. Она прикусила губу, удержала.
— Коль, я не знаю, как это объяснить.
— А ты попробуй.
— Это случилось один раз. Вчера. Первый раз. Мы просто стояли, разговаривали, и он... я не ожидала. Растерялась.
— Растерялась, — повторил я.
Слово повисло между нами, глупое и неуместное, как бантик на похоронах. Растерялась. Взрослая женщина, мать, жена. Растерялась.
— Коль, пожалуйста, — она потянулась ко мне через стол. Я убрал руку. Не резко. Просто положил на колено. Она отдёрнула свою, как обожглась.
— Ир, зажигалка на подоконнике. Чья?
— Что?
— Зажигалка. Синяя. Три месяца лежит. Чья?
Она моргнула. Быстро, часто. Мозг работает, подбирает ответ. Я видел это — как за лицом щёлкают шестерёнки.
— Я же говорила, нашла во дворе...
— Ир. Кто грызёт колёсико на зажигалке? Ты ногти не грызёшь. Светка с первого не курит. Кто?
Тишина. Холодильник щёлкнул, перестал гудеть. Стало слышно, как капает вода из крана в ванной. Кап. Кап. Кап. Тот самый кран, который Лёша чинил.
— Машка сказала, что он к нам заходил, — добавил я. — Кран чинить. Когда меня не было.
Ира побледнела. Не как в кино, где человек красиво бледнеет — нет, просто кожа стала серой, землистой, и стало видно тёмные круги под глазами, которые она каждое утро замазывает.
— Коля, он правда приходил кран чинить. Один раз.
— Один раз.
— Да.
— А Машка сказала «иногда заходит чай пить».
Ира сглотнула. Я видел, как двигается горло. Она смотрела мимо меня, в стену, и я понял: она считает. Считает, сколько я знаю. Прикидывает, что можно признать, а что ещё спрятать.
— Ира, — я сказал это спокойно, почти ласково, и от этого она вздрогнула сильнее, чем от крика. — Не надо. Хватит.
И тут она заплакала.
Не истерика, не рыдания. Просто слёзы потекли, молча, без звука, как вода из того чёртова крана. Она вытирала их тыльной стороной ладони, размазывая по щекам, и выглядела как маленькая девочка, которую поймали на вранье.
— Коль... Я так устала.
— От чего ты устала, Ир?
— От всего. От того, что одна. Всегда одна. Ты уезжаешь на два месяца, я одна. Машка болеет — я одна. Батарею прорвало в январе — я одна. Соседи сверху залили — я одна. Ты звонишь раз в день, говоришь «нормально», «скоро приеду», «деньги перевёл» — и всё. Это всё, Коль. Весь наш разговор за восемь месяцев.
Я слушал. Она говорила и плакала, и я слушал, и внутри было... знаешь, не больно. Было пусто. Как будто вынули что-то из груди — не сердце, нет, что-то другое, какую-то опору — и теперь там сквозняк.
— Ты думаешь, я не скучаю? — спросил я. — Думаешь, мне там весело, на высоте тридцать метров, при минус тридцати?
— Я не говорю, что тебе весело. Я говорю, что меня нет в твоей жизни. И тебя нет в моей.
— Я зарабатываю для нас, Ир. Ипотека. Машка. Ты хотела, чтоб Машка на гимнастику ходила — ходит. Ты хотела шкаф-купе — стоит. Я что, для себя это делаю?
— А я не просила шкаф-купе! — она повысила голос, первый раз за вечер. — Я просила тебя приехать на Машкин день рождения. Один раз. И ты не приехал.
Вот оно. Я ждал. Знал, что это выплывет. Машкин день рождения, сентябрь. Ей семь исполнялось. Я обещал. Я купил билет. А потом на объекте парень сорвался с высотки — не насмерть, но позвоночник, и бригаду не отпустили, пока не закончили участок, потому что если мы уедем — объект встанет, неустойка, нас всех без премии, а премия — это ползарплаты. Я позвонил Ире, объяснил. Она сказала «ясно» и повесила трубку. Потом Машка позвонила: «Пап, а ты когда?» И я сказал: «Скоро, зая, скоро». Приехал через три недели.
— Я не мог, Ир. Ты знаешь, что случилось. Парень упал.
— Парень упал. А Машка весь день прождала у окна. Весь день, Коля. Она гостей позвала, торт задувала, а потом села у окна и ждала. До девяти вечера. Я уложила её, а она во сне сказала: «Папа пришёл?»
Я сжал зубы. В висках стучало. Нет. Нет, я не буду. Не сейчас.
— И это, значит, повод, — сказал я медленно. — Это оправдание. Я не приехал на день рождения — и ты...
— Нет. Нет, это не повод, и я не оправдываюсь. Я рассказываю тебе, как я живу, потому что ты не знаешь. Ты не знаешь, как я живу, когда тебя нет.
Она замолчала. Вытерла лицо. Встала, достала из шкафчика бумажные салфетки, высморкалась. Обычная, бытовая вещь — высморкаться в салфетку. Но в этот момент она выглядела такой... маленькой. Не жалкой, нет. Маленькой. Как будто квартира её съедала.
Я встал. Открыл форточку шире. Мартовский воздух, сырой, с привкусом бензина и тающего снега. Вдохнул. Выдохнул. Вернулся за стол.
— Сколько, — сказал я.
— Что?
— Сколько это длится. Не «вчера первый раз». Сколько.
Она скомкала салфетку. Сжала в кулаке. Не смотрела на меня.
— Три месяца, — сказала она. Еле слышно.
Три месяца. Зажигалка. Пароль на телефоне. Кран. Три месяца — это не растерялась, это решение. Ежедневное. Вставать, готовить мне завтрак, целовать в щёку, говорить «как дела на работе» — и каждый день решать заново.
— Вы спали?
Она вздрогнула. Как от пощёчины.
— Коля...
— Ира. Вы спали?
Молчание. Кап-кап-кап из ванной. Телевизор за стеной. Часы в коридоре.
— Да, — шёпотом.
Я кивнул. Встал. Прошёлся по кухне — три шага в одну сторону, три в другую. Кухня шесть метров, не разгуляешься. Остановился у окна. Во дворе горел фонарь, тот самый, моргающий. Под ним — лавочка, берёзы, качели. Мир не изменился. Те же панельки, тот же двор, тот же бак, куда я кидал мусор час назад. Час? Вчера. Вчера я кидал мусор и был почти счастлив.
— Где? — спросил я, не оборачиваясь.
— Что?
— Где вы спали, Ира? Здесь?
— Нет! Нет, Коля, нет. Не здесь. У него.
— На восьмом.
— Да.
— А Машка?
— Машка спала. Я... я уходила, когда она засыпала, и возвращалась через час. Максимум.
Через час. Моя жена оставляла нашу семилетнюю дочь одну в квартире и поднималась на четыре этажа вверх к мужику, который грызёт колёсико зажигалки. И возвращалась через час. Максимум.
Я повернулся.
— Ты оставляла ребёнка одного?
Она увидела моё лицо и отшатнулась. Я не кричал. Я вообще не повысил голос. Но она отшатнулась.
— Она спала, Коль. Она крепко спит, ты знаешь...
— Ты оставляла ребёнка одного.
— Я... да. Да, оставляла.
Вот в этот момент мне стало по-настоящему больно. Не от измены. Не от вранья. От Машки. От того, что моя дочь спала одна, а её мать была на четыре этажа выше, в чужой кровати. Вот это было как удар, от которого темнеет в глазах.
Я сел. Тяжело, как будто мне не тридцать шесть, а шестьдесят. Опёрся локтями о колени. Смотрел в пол. Линолеум, бежевый, с царапиной от табуретки — Машка двигала, когда рисовала.
— Коль, я понимаю, что это... — Ира начала и осеклась. — Я не знаю, что сказать. Мне нет оправдания. Я знаю. Но ты должен понять...
— Я ничего не должен.
— Коль...
— Ир, мне нужно побыть одному. Пожалуйста.
Она кивнула. Встала. Ушла в спальню. Я слышал, как она ложится, как скрипит кровать, как она тихо дышит — рвано, со всхлипами, лицом в подушку, чтобы не разбудить Машку.
Я остался на кухне. Включил чайник. Не потому что хотел чай — просто нужен был звук. Чайник загудел, вода зашумела, потом щелчок. Я не стал наливать. Просто сидел.
Потом достал телефон. Набрал в поисковике: «Алексей», наш дом, вбил адрес. Ничего толкового. Попробовал во «ВКонтакте». Нашёл. Алексей, тридцать восемь лет. Фото: обычный мужик, чуть лысоват, в куртке, на фоне какой-то стройки. Работает прорабом. Разведён. Город совпадает. А потом я пролистал его друзей и увидел.
Ирина. Там. В друзьях. Только не нынешняя Ирина, не та, с нашими совместными фотками. Другая страница. Старая, заброшенная, с аватаркой двухтысячного-лохматого года. Ирка в каком-то клубе, молодая, двадцатилетняя, с коротким каре, которого я никогда не видел. И рядом — он. Лёша. Моложе, с волосами. Обнимает её за плечо. Они улыбаются в камеру, и видно, что это не «друзья на вечеринке». Это пара.
Они были вместе. До меня.
Я отложил телефон. Взял зажигалку с подоконника. Крутанул колёсико. Раз. Два. На третий она дала маленький огонёк, синий, дрожащий. Я смотрел на него, пока палец не обожгло, и отпустил.
Они были вместе до меня. И Ира знала, что он переезжает в наш дом. И не сказала ни слова.
Утро навалилось рано, серое, хмурое, с низкими облаками, из которых сыпалась не то морось, не то крупа. Я не спал. Вообще. Просидел на кухне всю ночь, допил вчерашний чай, холодный, горький. Когда стало светать, принял душ, оделся. Ира вышла из спальни — глаза красные, опухшие, волосы собраны кое-как. Посмотрела на меня и ничего не сказала. Я тоже.
Машка проснулась, как обычно, как будто ничего не произошло. Дети чувствуют, но не понимают. Она болтала за завтраком про какой-то мультик, жевала бутерброд с сыром и запивала молоком. Я смотрел на неё и думал: она не знает. Она живёт в мире, где мама и папа — это навсегда, где квартира — это дом, где ничего не может развалиться.
Отвёл Машку в школу. По дороге она взяла меня за руку, и её маленькие пальцы сжали мои, тёплые, цепкие. У школы она обернулась:
— Пап, ты вечером дома будешь?
— Буду.
— Обещаешь?
— Обещаю, Маш.
Она кивнула и побежала к крыльцу. Рюкзак болтается, косичка прыгает. Я стоял и смотрел, пока она не скрылась за дверью.
Вернулся домой. Ира сидела на кухне, одетая, но никуда не собиравшаяся. Смена у неё начиналась в двенадцать, в аптеке на Гагарина. Ещё три часа.
— Ира, сядь, — сказал я, хотя она и так сидела. Привычка. Сам сел напротив.
— Коль, я хочу всё рассказать, — она подняла на меня глаза. — Всё, как есть. Без вранья. Можно?
— Можно.
Она положила руки на стол. Пальцы переплетены, костяшки белые.
— Лёша — это не случайный человек. Мы с ним встречались. Давно, до тебя. Мне было двадцать, ему двадцать два. В институте. Полтора года.
— Я знаю, — сказал я.
Она осеклась. Рот приоткрылся, закрылся.
— Откуда?
— Нашёл ночью. Старая страница во «ВКонтакте». Фото в клубе. Ты с коротким каре, он с волосами.
Ира прикрыла глаза. Ладони скользнули по столу, она спрятала лицо. Секунду, две. Потом выпрямилась.
— Мы расстались. Я уехала в другой город, он женился. Потом развёлся. Я познакомилась с тобой. Всё. Прошлое. Мёртвое.
— Мёртвое, — повторил я. — А потом он переехал в наш дом. Два года назад.
— Да.
— Ты знала?
Пауза. Длинная, тягучая.
— Да. Знала.
— И не сказала мне.
— А что бы я сказала? Коль, бывший парень переехал в наш дом, но это ничего не значит? Ты бы поверил?
— Я бы поверил, если бы ты сказала. Тогда. Два года назад.
— Я думала, это не важно. Правда думала. Мы здоровались, и всё.
— А потом?
— А потом ты уехал на вахту. Очередную. Машка заболела ветрянкой, температура тридцать девять, я неделю не спала. Вызвала врача, тот приехал, посмотрел, выписал рецепт и уехал. А я стою на лестничной площадке с рецептом, Машка плачет, аптека закрыта, ночь. Лёша вышел покурить. Увидел меня. Спросил, что случилось. Съездил через весь город в круглосуточную, привёз лекарства. Отказался от денег.
Я слушал. Ровно, спокойно. Внутри было как в январе на высотке — когда ветер задувает так, что не чувствуешь ни рук, ни лица, и единственное, что остаётся, это работать дальше, шаг за шагом, крепление за креплением.
— И с этого началось?
— Нет. Не сразу. Мы стали разговаривать. Он выходил курить, я выходила подышать. Стояли у подъезда, болтали. Про жизнь, про ерунду. Он рассказывал про работу, я про аптеку. Просто... было с кем поговорить, Коль. Понимаешь? Живой человек рядом, который слушает.
— А я не слушаю?
— Ты звонишь на три минуты. «Как дела? Нормально? Машка как? Деньги перевёл. Ну, давай».
— Там связь плохая, Ир. Ты знаешь.
— Знаю. Я всё знаю. Я знаю, что ты работаешь, что ты устаёшь, что ты для нас стараешься. Я всё это знаю, Коль. И от этого ещё хуже.
— Хуже?
— Потому что я не могу злиться. Не на что. Ты не пьёшь, не гуляешь, не тратишь на себя. Ты идеальный. На бумаге. А по факту тебя нет. И злиться не на кого, и жаловаться некому, и я как дура сижу в этой квартире и жду, жду, жду...
Голос у неё сорвался на последнем «жду». Она замолчала, прижала ладонь ко рту. За окном загудела машина, где-то хлопнула подъездная дверь. Жизнь шла своим ходом.
— Коль, я не хочу тебя оправдывать и не хочу себя оправдывать. Нет правых и виноватых. Есть то, что есть. Мне плохо. Давно. И я сделала то, что сделала. Это моя вина, и я это знаю.
Она замолчала. Я сидел, смотрел на свои руки. Руки рабочего — мозоли, шрамы, содранные костяшки. Этими руками я крепил фасады на тридцатиметровой высоте, таскал профиль по пять метров, вязал узлы на верёвках, от которых зависит жизнь. А удержать собственную семью не смог.
— Я закончу это, — сказала Ира. — С Лёшей. Сегодня. Прямо сейчас.
— Ир...
— Нет, послушай. Я поднимусь к нему и скажу, что всё. Что мы ошиблись. Что у меня семья и я не буду её ломать. Прямо сейчас, Коль. Хочешь — пойдём вместе.
— Не надо вместе.
— Тогда я одна. Сейчас пойду.
Она встала. Решительная, с прямой спиной. Вытерла лицо, поправила волосы. Посмотрела на меня.
— Коль, я не прошу прощения. Не сейчас. Я знаю, что сейчас ты не сможешь. Но я хочу, чтобы ты знал: я выбираю тебя. Нас. Машку. Эту квартиру. Эту жизнь.
Она вышла. Я слышал, как хлопнула входная дверь. Потом шаги на лестнице — вверх, на восьмой. Потом тишина.
Я сидел на кухне и чувствовал... ну, как бы это сказать. Что-то похожее на облегчение. Как будто нарыв вскрыли. Больно, кровит, но гной вышел. Она сказала правду. Она пошла заканчивать. Она выбирает нас.
Чайник. Я встал, включил чайник. Достал чашку, пакетик заварки. Руки делали привычное, и в этом было спасение — в бытовом, в мелком, в понятном. Вскипел. Налил. Сел. Грел ладони о кружку.
Минут через пятнадцать Ира вернулась. Тихо разулась, зашла на кухню. Лицо спокойное, без слёз.
— Всё, — сказала она. — Я сказала ему. Он понял.
— Понял, — повторил я.
— Да. Не спорил. Сказал, что так будет лучше.
Она села. Я пододвинул ей вторую чашку, налил чай. Она взяла, отпила. Мы сидели напротив друг друга, два человека, которые знают друг о друге слишком много, и между нами стоял чай и стол, и тишина.
— Нам надо поговорить по-нормальному, — сказала Ира. — Не сейчас. Когда остынем. Про всё. Про вахты, про Машку, про нас.
— Да, — сказал я.
— Коль, ты простишь меня?
— Не знаю, Ир.
— Ладно.
Она кивнула. Не обиделась. Приняла. И это было... ну, почти правильно. Почти. Как будто история заканчивается, как будто самое страшное позади, и теперь надо просто переждать, перетерпеть, заново привыкнуть друг к другу.
Я встал, подошёл к окну. Во дворе бабка с первого этажа выгуливала пуделя. Голуби клевали хлеб у мусорки. Нормальный мир. Нормальная жизнь.
И тут мой телефон, который лежал на столе, завибрировал. Сообщение. Я взял его машинально. Номер незнакомый.
«Николай, это Алексей. Нам надо поговорить. Не при Ире. Она тебе не всё сказала. Позвони, когда сможешь».
Я прочитал. Перечитал. Посмотрел на Иру — она пила чай, не видела экран. Не видела, как мои пальцы сжали телефон так, что чехол хрустнул.
Она тебе не всё сказала.
Я положил телефон в карман. Экраном вниз. Ира подняла глаза:
— Кто?
— Бригадир. По работе.
Она кивнула. Отвернулась к окну. А я стоял и чувствовал, как тот короткий, почти настоящий покой — тот, который я почти поверил — рассыпается, как сухая штукатурка, если по ней постучать.
Я вышел из квартиры через десять минут. Сказал Ире, что надо съездить на объект, замерить кое-что. Она кивнула, не спросила ничего. Может, поверила. Может, устала спрашивать. Я спустился по лестнице, вышел во двор. Мартовское небо висело низко, серое, набрякшее, как мокрая тряпка. Я сел на лавочку у подъезда, достал телефон. Пальцы были ледяные, набирал номер с третьего раза.
Два гудка.
— Алло, — голос у Лёши был глухой, как из-под подушки. — Это Николай?
— Это Николай.
Пауза. Я слышал, как он закуривает — щелчок зажигалки, затяжка. Другая зажигалка. Не та, синяя.
— Давай не по телефону, — сказал он. — Спустись... нет, стой. Я сам спущусь. Две минуты.
Он вышел через три. В куртке нараспашку, в домашних штанах, небритый. Сел на другой конец лавочки. Не рядом, через полтора метра. Дистанция. Закурил. Запах табака, дешёвого, крепкого, поплыл в сыром воздухе.
— Ну? — сказал я.
Он не смотрел на меня. Смотрел на качели, на которых ветер раскачивал пустое сиденье.
— Николай, я не хочу тебе делать хуже. Но ты должен знать.
— Говори.
— Три месяца — это не вся правда. Мы с Ирой... — он запнулся, затянулся. — Когда я сюда переехал, два года назад, я не знал, что она здесь живёт. Реально не знал. Квартира дешёвая, район нормальный, мне после развода надо было куда-то. Я увидел её в подъезде через неделю. Она увидела меня.
— И что?
— Первый год — ничего. Клянусь тебе. Здоровались, и всё. Она мне сразу сказала: у меня муж, дочь, не лезь. Я и не лез. У меня своих проблем хватало.
Он докурил, затушил о скамейку, бычок сунул в карман. Привычка. Не бросать на землю.
— А потом?
— А потом она постучала ко мне. Год назад. В сентябре. Вечером. Машка спала. Ира стояла на пороге и плакала. Сказала, что не может больше. Что ты не приехал. Что она одна, и ей не с кем поговорить.
Сентябрь. Машкин день рождения. Парень упал на объекте, бригаду не отпустили. Я не приехал.
— Мы просто сидели. Пили чай. Она проплакалась и ушла. Потом стала заходить. Раз в неделю, потом чаще. Просто поговорить. Я не лез, Николай. Я не святой, но я не лез. Полгода.
— Полгода.
— Да. Полгода мы просто разговаривали. А потом, в январе... — он потёр лоб, — в январе у вас батарею прорвало, помнишь?
Помню. Ира звонила мне в панике, я был в Ноябрьске. Сказал: «Вызови аварийку». Она вызвала. Аварийка приехала через четыре часа, когда пол был уже залит.
— Я прибежал, помог воду собрать. Всю ночь вёдрами таскали. Машку забрал к себе, чтоб спала в сухом. Ира осталась ждать аварийку. А когда всё закончилось, она пришла за Машкой, забрала, уложила... и вернулась ко мне. Вот с того раза и началось. Не три месяца. Почти три.
Не три месяца. Почти три. Но до этого — полгода разговоров. А до разговоров — полгода молчаливого узнавания. А до этого — полтора года в институте. Это не интрижка. Это... я даже не знал, как это назвать.
— Зачем ты мне это рассказываешь? — спросил я. Без злости. Правда хотел понять.
Лёша наконец посмотрел на меня. Глаза красные, как у Иры. Не спал.
— Потому что она тебе сказала, что закончила. Что пришла ко мне и всё оборвала.
— Да.
— Она пришла. Это правда. Сказала, что всё. Что ты узнал.
— И?
— И попросила не рассказывать тебе про сентябрь. Про то, что это не три месяца. Попросила, чтобы я подыграл. Чтобы ты думал, что это была короткая слабость. Ошибка. Чтобы ты мог это простить.
Качели скрипнули. Ветер качнул берёзу, и мокрые ветки мазнули по козырьку подъезда. Звук — мягкий, шуршащий, как будто кто-то перебирает бумаги.
— Она сказала: «Если он узнает, сколько это на самом деле длится, он уйдёт. Он заберёт Машку и уйдёт. А если три месяца — может, простит».
Я молчал. Лёша ждал.
— И ты решил мне рассказать, — сказал я. — Почему?
— Потому что я не буду подыгрывать. Ты нормальный мужик, Николай. Я перед тобой виноват, и это не отмыть. Но врать тебе в лицо — нет. Хватит с меня.
Он встал. Застегнул куртку.
— Делай что хочешь. Бей, не бей. Мне всё равно.
— Не буду бить, — сказал я.
Он кивнул. Постоял. Потом сказал, тихо:
— Она тебя любит, Николай. Как бы это ни выглядело. Она правда тебя любит.
— Иди домой, Лёш.
Он ушёл. Подъездная дверь хлопнула за ним, пружина загудела, затихла. Я остался на лавочке. Достал из кармана зажигалку — ту самую, синюю, с обгрызенным колёсиком. Я забрал её с подоконника перед уходом. Сам не знаю зачем. Она лежала в ладони, тёплая от кармана, лёгкая, почти пустая.
Я крутанул колёсико. Огонёк не появился. Газ кончился.
Вот так и мы с Ирой. Крутим, крутим — а огня нет. Кончился.
Просидел на лавочке полчаса. Может, час. Замёрз, пальцы не гнулись. Потом встал и пошёл. Не домой. По улице, мимо «Пятёрочки», мимо остановки с покосившимся козырьком, мимо школы, где через два часа надо забирать Машку. Шёл и думал. Не о том, что делать, нет. Думал о другом.
Я думал о том, как год назад, в сентябре, моя дочь сидела у окна и ждала меня до девяти вечера. А я монтировал фасад на чужом торговом центре за две тысячи километров отсюда. И когда она заснула, не дождавшись, её мать поднялась на восьмой этаж, потому что ей не к кому было пойти. Не от хорошей жизни. Не от скуки. От пустоты, которую я оставил, когда уехал.
Я позвонил матери. Она взяла сразу.
— Коль?
— Мам, ты говорила — отец жалел.
— Говорила.
— Он жалел, что ушёл? Или жалел, что довёл до того, что пришлось?
Тишина. Долгая, как тогда вечером. Часы с кукушкой.
— А ты умный стал, сынок, — сказала она. — Оба. Оба жалел.
— Мам, я не знаю, что делать.
— А ты не от головы решай, Коленька. От головы мужики всегда решают одинаково — дверью хлопнуть. А ты подумай, без чего не сможешь. Без неё? Или без Машки?
— А если без обоих?
— Значит, надо решить, как не потерять то, без чего не выживешь. Остальное — терпится.
Она помолчала. Потом добавила:
— Только не делай, как отец. Он хлопнул дверью, а потом двадцать лет стоял под ней и не мог постучать.
Я повесил трубку. Дошёл до сквера у поликлиники, сел на мокрую скамейку. Воробьи дрались в луже за хлебную корку. Мимо прошла женщина с коляской, посмотрела на меня — мужик в куртке на майку, сидит в сквере, мнёт в руке пластиковую зажигалку. Отвела глаза, ускорилась.
Я думал. Долго, медленно, как на высоте думаешь — каждый шаг отдельно, каждый крепёж проверяешь дважды, потому что ошибка стоит жизни.
Первый вариант: простить. Остаться. Жить дальше. Видеть Лёшу в подъезде. Знать, что Ира год ходила к нему, полгода разговаривала, три месяца спала. Знать, что она не просто оступилась — она выбирала. Каждый раз, когда поднималась на восьмой этаж. Каждый вечер, когда возвращалась и ложилась рядом со мной. Каждое утро, когда варила мне кашу и спрашивала «ты нормально?». Простить — и жить с этим знанием, как с осколком в теле, который не вытащить.
Второй вариант: уйти. Собрать вещи, снять комнату, подать на развод. Ипотека останется на двоих, как камень на шее. Машка — с Ирой, потому что суд всегда на стороне матери. Я буду видеть дочь по выходным, в парке, с мороженым, и она будет смотреть на меня тем самым взглядом — взрослым, семилетним — и спрашивать: «Пап, а почему ты не дома?» И что я скажу? Мама виновата? Я не скажу. Значит, буду молчать. И она решит, что это я ушёл. Что это я бросил.
Ни один вариант не годился. Оба — потеря. Оба — боль. Разница только в том, какая именно боль и кому.
Я сидел и смотрел на воробьёв. Они подрались, разлетелись, потом вернулись и снова стали клевать ту же корку. Упрямые.
Телефон зазвонил. Ира. Я не взял. Она перезвонила. Не взял. Написала: «Коль, ты где? Машку скоро забирать». Я посмотрел на время — два часа. Да, скоро.
Встал. Пошёл к школе. Забрал Машку. Она выбежала, как всегда, с болтающимся рюкзаком и какой-то поделкой из цветной бумаги.
— Пап, смотри, мы делали ракету! — она протянула мне кривую бумажную конструкцию, обклеенную фольгой. — Это тебе. Чтоб ты мог на ней прилететь с работы быстро.
Я взял ракету. Бумага, фольга, клей ПВА. Кривая, косая, с криво вырезанными крыльями. Самая красивая вещь, которую я держал в руках.
— Спасибо, Маш.
— Нравится?
— Очень.
Мы шли домой. Машка рассказывала про ракеты, про космос, про то, что хочет стать космонавтом. Или ветеринаром. Или поваром. Или всем сразу. Я слушал, и внутри что-то сдвигалось — медленно, со скрежетом, как ледоход на реке. Что-то трескалось и расходилось, и под ним было не то чтобы чистое — но живое. Холодное, больное, но живое.
Мы зашли в подъезд. Поднялись на четвёртый. Я открыл дверь. Ира стояла в коридоре, бледная, с телефоном в руке. Увидела нас — выдохнула. Машка кинулась к ней, показывать ракету. Ира присела, обняла, ахнула, похвалила. Обычная сцена. Мать и дочь.
— Маш, иди мой руки и переодевайся, — сказала Ира. — Я борщ разогрею.
Машка убежала. Мы остались в коридоре. Ира смотрела на меня снизу вверх — она так и сидела на корточках.
— Ты разговаривал с ним, — сказала она. Не вопрос.
— Разговаривал.
Она закрыла глаза. Медленно встала. Прислонилась к стене.
— Он рассказал.
— Да.
Я прошёл мимо неё на кухню. Снял куртку, повесил на стул. Сел. Зажигалка лежала в кармане, я достал её и положил на стол. Между нами. Ира зашла следом. Увидела зажигалку. Остановилась.
— Не три месяца, Ир, — сказал я. — Год.
Она не ответила.
— Ты пришла к нему в сентябре. После Машкиного дня рождения. Полгода вы разговаривали, потом три месяца... остальное. И ты попросила его мне соврать. Сказать, что три месяца. Чтобы я мог простить.
Она стояла в дверном проёме кухни, и свет из окна падал ей на лицо — серый, мартовский, безжалостный. И я видел каждую морщинку, каждый круг под глазами, каждую складку у рта. Тридцать четыре года, а выглядит на сорок. Устала. По-настоящему, до донышка.
— Коля, — голос ровный, тихий, — я не буду больше врать. Не буду объяснять, не буду просить. Ты знаешь всё. Делай что считаешь нужным. Я приму.
Машка крикнула из ванной:
— Мам, полотенце кончилось!
— В шкафу возьми, на второй полке! — крикнула Ира, не оборачиваясь. Голос обычный, домашний, мамин.
Я сидел и смотрел на зажигалку на столе. Синяя, пластиковая, с обгрызенным колёсиком. Три месяца на подоконнике. Чужая вещь в моём доме. Чужой мужик в моей жизни. Чужие руки на моей жене.
— Ир, — сказал я, — сядь.
Она села.
— Ты знаешь, что я сейчас чувствую?
— Нет.
— И я не знаю. Вот это самое страшное. Я должен злиться, орать, бить посуду. А я сижу и ничего не чувствую. Пусто. Как будто из меня вынули батарейку.
Она молчала. Слушала.
— Мне мать сказала: не делай, как отец. Не хлопай дверью. А я думаю: может, отец был прав. Может, иногда надо хлопнуть. Чтоб не жить в том, что уже сдохло.
— Коля...
— Подожди. Дай договорить. Я десять лет вкалывал. Вахты, мороз, высота. Ради нас. Ради этой квартиры, ради Машки, ради тебя. И я думал, что этого хватит. Что если я обеспечиваю — значит, я хороший муж. А оказалось — нет. Оказалось, мало.
Машка прибежала на кухню, мокрая, весёлая, плюхнулась на стул.
— Борщ! Борщ! Борщ!
Ира встала, поставила разогревать. Я нарезал хлеб. Машка болтала. Мы накрыли на стол. Три тарелки, три ложки, хлеб на доске. Борщ дымился, и пахло так, как пахнет в нормальном доме — мясом, укропом, теплом. Машка ела, чавкала, роняла на футболку. Ира вытирала ей подбородок. Я подливал компот. Обычный обед обычной семьи.
Только это была последняя обычная сцена. И мы оба это знали.
После обеда Машка ушла смотреть мультики. Ира мыла посуду. Я стоял у окна. Во дворе мальчишки гоняли мяч, и шлёпанье по мокрому асфальту отдавалось гулко, как в пустом колодце.
— Ир, — сказал я ей в спину. — Я заберу вещи. Поживу у Серёги пока. Или комнату сниму.
Она не обернулась. Руки замерли в воде, но она не обернулась.
— Ипотеку буду платить свою половину. Машку буду забирать, когда скажешь.
Вода текла. Ира стояла.
— На развод подавать не буду, — добавил я. — Пока. Мне надо подумать. Не день и не два. Может, месяц. Может, больше.
Она закрыла кран. Вытерла руки. Повернулась. Лицо сухое, ни слезинки. Только губы белые.
— Ты уходишь.
— Я ухожу, чтобы понять, хочу ли я вернуться. Это не одно и то же.
— А Машка?
— Машке скажем, что папа уехал на вахту. Пока. А дальше — посмотрим.
— Коль, — она шагнула ко мне. — Не надо. Пожалуйста. Не так. Мы можем...
— Ир. Ты год мне врала. Каждый день. Я приезжал с вахты, а ты встречала меня с голубцами, целовала в щёку и шла спать рядом. И я верил. Каждый раз верил. Знаешь, что это? Это не измена. Измена — это одна ночь. А это — год жизни, которой не было. Год, который ты у меня забрала.
Она отступила. Прислонилась к раковине. Я видел, как у неё дрожат колени — мелко, часто. Но она стояла.
— Ты прав, — сказала она. — Ты прав, Коля.
Я кивнул. Зашёл в комнату, достал спортивную сумку с антресолей. Покидал: джинсы, пару футболок, свитер, бритву, зарядку. Немного. На первое время хватит. Машка увидела сумку из зала, выглянула.
— Пап, ты куда?
— На работу, Маш. Ненадолго.
— Опять?
— Ненадолго, — повторил я.
Она подошла, обняла меня за ноги. Я присел, взял её на руки. Она обхватила меня за шею, прижалась. Пахла клубничным шампунем, борщом и цветными карандашами. Весила почти ничего.
— Ты вернёшься?
— Вернусь.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Она посмотрела на меня тем самым взглядом, взрослым, внимательным, и я знал — она не верит. Не до конца. Потому что я уже обещал. В сентябре.
— Я вернусь, Маш. Правда.
Поставил её на пол. Погладил по голове. Она ушла обратно к мультикам, оглянувшись один раз в дверях. Один раз — но мне хватило.
Ира стояла в коридоре. Молча протянула мне куртку. Я надел. Застегнул. Взял сумку.
— Зажигалку забери, — сказал я.
Она непонимающе посмотрела.
— С подоконника. Синюю. Отдай ему или выброси. Мне всё равно. Но чтоб её не было, когда я вернусь.
Если вернусь. Но этого я не сказал.
Я открыл дверь. Вышел на площадку. Ира стояла в проёме, одной рукой держась за косяк. Свет из квартиры падал ей на спину, и она была как силуэт — без лица, без выражения. Просто контур женщины, с которой я прожил десять лет.
— Коль, — сказала она.
Я обернулся.
— Ракету забери. Машкину. Она тебе делала.
Я посмотрел — бумажная ракета торчала из бокового кармана сумки. Кривая, обклеенная фольгой. Я её сунул туда машинально, когда собирал вещи.
— Уже забрал, — сказал я.
Спустился по лестнице. Четвёртый этаж, третий, второй, первый. Пружина на двери подъезда скрипнула, и я вышел наружу.
Март. Воздух сырой, с горчинкой, с привкусом мокрой земли и бензина. Фонарь у подъезда не моргал — горел ровно, жёлтым. Починили, что ли. Я закинул сумку на плечо и пошёл через двор. Мимо лавочки, мимо берёз, мимо мусорного бака, в который вчера выбросил пакет. Вчера. Сутки назад. Целая жизнь назад.
На остановке стояла пустая маршрутка, двадцать третья, до центра. Я сел у окна. Стекло было холодное. Водитель включил радио — какая-то песня, тихая, незнакомая. Маршрутка тронулась, и панелька поплыла назад — окна, балконы, бельё на верёвках. Четвёртый этаж. Крайнее окно справа. Кухня. Свет горел.
Я достал из кармана сумки Машкину ракету. Расправил помятое крыло. Фольга блеснула в свете проезжающей машины. «Чтоб ты мог на ней прилететь с работы быстро». Я положил ракету на колено и смотрел в окно, и город проплывал мимо — мокрый, серый, живой.
Дышать было больно. Но я дышал.
Дорогие читатели! 👍 Поставьте лайк👍, если история зацепила!
Что бы вы сделали на моём месте? Расскажите в комментариях 👇
Завтра новая история в ДЗЕН — заходите и подписывайтесь!