***
***
Настасья, зная, что дочь и Маша не будут мешать друг другу, ушла в свою сторону, туда, где на опушке, у старого пня, росли её заветные травы, те, что собирала она по особым дням и особым часам. Катя и Маша остались вдвоём. Ходили потихоньку в подлесочке, недалеко от деревни, где лес был ещё не густым, не страшным, а светлым, прозрачным, пропускающим солнце сквозь листву. Здесь пахло земляникой и нагретой сосновой корой, птицы перекликались в вышине, и даже воздух казался мягче, домашнее, чем в глубине чащи.
Маша не спешила. Воду в роднике она уже набрала, да и позднее можно повторить заход, родник никуда не денется, ждёт её, как ждал всегда. Идти до него далеко, но тропа знакома, каждый поворот, каждая кочка изучены, и ноги сами вынесут туда, куда нужно.
Катя шла рядом, иногда останавливалась, прислушивалась к себе, переводила дыхание. Болезнь ещё давала о себе знать, но здесь, в лесу, Катя словно оживала: щёки её порозовели, шаг стал твёрже, и даже глаза, ещё недавно мутные и усталые, загорелись тем живым, глубоким светом, который Маша так любила в ней.
Но Маша всё же оставила Катю на опушке, отошла в сторону, чем-то заинтересовавшись: то ли растением, то ли птичкой какой.
- Катя, подожди меня, я быстро: гляну и вернусь.
Маша сама не заметила, как ноги понесли её в самую чащобу, туда, где земля становилась зыбкой, а деревья смыкались в непроходимую стену. Она шла легко, неслышно, как умела только она, ступала так, что трава не пригибалась, раздвигала ветки так, что те не шелестели, дышала так тихо, что даже чуткий лесной зверь не уловил бы её дыхания.
Она посмотрела на заячье семейство, затем повернулась, неслышно пошла обратно. Лес расступался перед ней, пропускал, и только когда она вышла на опушку, к знакомым, светлым берёзам, почувствовала, что что-то не так.
Чужая сила: неприятная, грубая, липкая, как паутина, которой обмотали с головы до ног. Она шла откуда-то из подлеска, с того места, где Маша оставила Катю. Эта сила тянулась тяжёлыми, вязкими нитями, и в каждой такой нити было что-то тёмное, голодное, жадное. Маша напряглась, прищурилась, различая теперь не только запахи и звуки, но и то, что скрыто от обычного глаза: переплетения сил, тонкие, почти невидимые, но от этого не менее реальные.
Она пошла в ту сторону, откуда тянуло злом. Передвигалась она быстро, но бесшумно, как тень, скользящая между стволами. Сердце её колотилось ровно и спокойно, страх ушёл, уступив место той холодной, звенящей готовности, которая приходила к ней всегда в минуты опасности.
И увидела она картину: под высокой берёзой, свесившей ветви до самой земли, неподвижно стояла Катя, бледная, как полотно, руки опущены, глаза открыты, но не видят. Стояла она и не двигалась, будто кто-то вынул из неё жизнь, оставив одну пустую оболочку. Маша прищурилась, вглядываясь, и сквозь лесную полутьму, сквозь дрожащий воздух различила: ручейком, тонкой серебристой нитью тянется от Кати сила, течёт не сама по себе, не разливается в воздухе, а уходит в сторону, к низкому кусту, где, притаившись, сидела на корточках Ксения.
Ксения, та самая, которую пригнали недавно вместе с пленными, после удачных походов дружины. Жила Ксения на подворье у соседей Маши: тихая, незаметная, черноглазая, глаза всегда опущены в землю, но взгляд тяжелый. с Люди к ней привыкли, не трогали, считали забитой холопкой, которой и слова доброго никто не скажет. Ошиблись, такая сила в этой новенькой заключена: темная, злая. Маша чувствовала: не простая она, не забитая. Сидит сейчас, сжавшись, как паук в засаде, и тянет, тянет из Кати силу тонкими, жадными нитями.
Так вот откуда болезнь: не простуда, не порча, не худое место. Объявилась у них воровка жизни. Она забирает силу у молодой женщины, и с каждым днём Катя тает, гаснет, уходит в тень, а вместе с нею гаснет и та крохотная жизнь, что только начала теплиться под сердцем. Если так пойдёт дальше, погибнут обе - и мать, и дитя. А Ксения, насытившись чужой силой, станет сильнее, и тогда уже никто не сможет ей помешать. Разлакомится, и только так начнет чужие жизни забирать, силу копить.
Маша замерла, времени на раздумья не было. Она знала, что надо действовать сейчас, немедленно, пока Ксения не почувствовала её, пока не оборвала нить и не скрылась. Тихо, плавно, как кошка, крадущаяся к добыче, она двинулась вперёд. В лесу она умела быть невидимой, это умение пришло к ней давно, ещё в те годы, когда она каждую свободную минуту проводила с бабкой Марфой. Могла подойти вплотную, и никто бы её не услышал, не увидел, не почувствовал. Так и сейчас: Ксения, поглощённая своим тёмным делом, даже не подняла головы.
Маша остановилась за спиной у Кати, вдохнула глубже, закрыла глаза на мгновение и увидела всё: силу Кати - золотистую, живую, пульсирующую, как сердце, и тонкую нить, что тянулась от неё к Ксении - тёмную, скользкую, пульсирующую в такт чужому дыханию. И саму Ксению рассмотрела: в чёрном, плотном коконе, который она соткала вокруг себя из чужой силы и своей собственной, древней, злой. Маша поддержала Катю, чтобы не упала, не поврелилась.
Маша представила энергию Кати как клубок ниток — тёплый, золотистый, живой. И увидела, как Ксения тянет из него нить за нитью, сматывая в свой, чёрный, колючий клубок. Но нити не рваные — их можно перехватить, можно вернуть. Маша протянула руки, не касаясь Кати, не касаясь Ксении, только в том мире, что открывался её внутреннему зрению. Перехватила край золотой нити там, где она уходила к Ксении. Сжала пальцами, будто держала что-то осязаемое, и — отрубила. Нить оборвалась с тихим, едва слышным звоном, и вся сила, что уже успела уйти к Ксении, хлынула обратно — в золотистый клубок. Маша поймала её, смотала, собрала всю, до последней ниточки, и вернула Кате. Вернула туда, где ей и положено быть: в живое, тёплое тело, в сердце, в кровь, в ту крохотную искорку, что уже горела под сердцем, ожидая своего часа.
И в тот же миг перестала поддерживать Катю силой: не жестоко, нет, просто отпустила, позволила встать на свои ноги.
Катя, лишённая чужеродной поддержки, которая держала её на ногах, вдруг обмякла, глаза её закатились, и она тяжело, как подкошенная, упала в высокую траву, раскинув руки, — бледная, слабая, но уже живая, уже дышащая ровнее, чем минуту назад.
Ксения вскинулась. Тёмные глаза её расширились, заметались, не понимая, что произошло. Нить, которую она так долго и терпеливо тянула, оборвалась. Сила, которую она копила, ушла, растворилась, вернулась туда, откуда пришла. Она растерялась, озираясь по сторонам, и вдруг увидела перед собой Машу.
Та стояла напротив неё, прямая, спокойная, с руками, опущенными вдоль тела, и смотрела в упор. Взгляд её был холоден и чист, как вода в том роднике, из которого она только что набрала живительной влаги.
— В моём лесу ворожбу злую творишь? — спросила Маша, и голос её прозвучал негромко, но отчётливо, и в этом голосе было что-то такое, от чего даже деревья вокруг замерли, перестав шелестеть листвой.
Ксения оправилась от первого испуга, скривила губы в злой усмешке. Она оглядела Машу с головы до ног, оценила, поняла, что перед ней не взрослая женщина, не знахарка из деревни, а всего лишь девушка, почти девчонка. И злоба, смешанная с презрением, захлестнула её.
— Кто ты такая, малявка? — процедила она, и голос её зазвучал глухо, с хрипотцой, в которой чувствовалось что-то нечеловеческое, звериное. — Будешь мне тут ещё указывать.
Она рванулась в сторону, намереваясь скрыться в лесу, раствориться в подлеске, уйти туда, где её никто не найдёт. Но не тут-то было.