***
***
Прошло время, жизнь шла своим чередом.
Мягко прогибается мох под ногами — пружинистый, древний, впитывающий каждый шаг, не давая ему разорвать лесную тишину. Маша идёт по болоту, ступает туда, куда редко ступает человеческая нога, туда, где земля дышит иначе, чем на твёрдой почве, где вода прячется под кочками и корнями, где даже воздух кажется гуще, тяжелее, пропитанный запахом мха, багульника и той особенной, сырой древностью, что живёт в таких местах века. Она идёт легко, несмотря на трясину, ноги сами находят твёрдые кочки, обходят зыбкие места, и кажется, что сама топь узнаёт её, пропускает, не держит.
Да, она ещё не Берегиня. Не время ещё. Маша знает это, чувствует, как чувствует своё дыхание, свой пульс. Но сила их уже бурлит в её крови — та самая, древняя, что текла в жилах её матери, её бабки, что течёт в зелёных глазах лесных хозяек и в шелесте листвы над головой. Сила эта пока спит глубоко, но иногда, по ночам или в редкие мгновения особенной тишины, она просыпается, пробегает по телу тёплой волной, шепчет что-то невнятное, зовущее. И тогда Маша слышит лес — не ушами, а всем существом.
По судьбе у неё — прожить человеческую жизнь. Полную, настоящую: с заботами, с радостями, с детьми, которых она ещё родит, с мужем, который будет ждать её у печи, когда она вернётся из лесу. А когда время придёт, когда дети вырастут и внуки пойдут, когда она почувствует, что земное свершилось, — тогда уйдёт в лес. Станет духом. Не лесным — другим. Не тем, что пугает заплутавших путников и водит их по кругу. Она станет берегиней — той, что охраняет и бережёт живое. В лесах, в реках, в озёрах, в каждой травинке и каждом звере. Людям помогать сможет, но не всем подряд, как бабка Марфа, что лечила всякого приходящего. Выборочно будет помогать. Тем, кто сам хранит в себе свет. Больше — женщинам, будущим мамам, тем, кто носит под сердцем новую жизнь и боится, не знает, как сохранить, как выходить, как защитить от хвори и лиха.
Уже сейчас Маша слышит то, что другим не дано. Как дышит лес — ровно, глубоко, как спящий великан. Как летят птицы — и каждый взмах крыла отдаётся в её груди лёгким трепетом. Как растёт трава — медленно, упрямо, пробиваясь сквозь прошлогоднюю листву и сухую корку земли. Как текут реки, перекатывая камни, и как плавают рыбы в озёрах, оставляя за собой едва заметные серебряные следы. Жизнь всего живого — её жизнь. Она чувствует это всем телом, каждой клеткой, каждой каплей крови, и иногда от этого чувства становится почти страшно — так огромен мир, который открывается перед ней.
Что же она забыла в чаще лесной, так далеко от дома, на самой трясине, куда и грибники редко заходят? Родник там есть. Маленький, почти невидимый, спрятанный среди кочек и замшелых коряг. Для людей недоступен не потому, что охраняет его кто-то, а потому, что не найти его без той самой крови, что бурлит в Машиных жилах. Вода в нём как живая. Нет, не та, о которой в сказках сказывают, не та, что мёртвых поднимает и стариков в младенцев превращает. Маша хорошо знает: сказки для того, чтобы душу греть, а правда всегда проще и сложнее одновременно. Вода эта не творит чудес, но помогает больным. Капля, добавленная в отвар, делает его сильнее, глубже, пронзительнее. Травы, заваренные на этой воде, отдают всю свою силу без остатка, до последней капли, до последнего вздоха. И нужна ей такая вода. Очень.
Походы дружины в тот год увенчались успехом. Княжий меч ходил далеко, приводил под руку непокорные племена, собирал дань, крестил огнём и мечом тех, кто всё ещё держался за старых богов. Много холопов привели в подчинение, много язычников: кто покорился, кто ушёл в леса, кто принял новую веру, а кто и сложил голову, не желая менять отцовских богов на единого. Разные люди пришли в те дни в их края, не все они были хорошими.
Маша задумалась, вспоминая. Стояла посреди болота, опустив руки, и взгляд её ушёл куда-то внутрь, в туманную даль памяти, где события последних дней складывались в непонятную, тревожную картину. Она стояла так долго, что мох под ногами успел согреться от её тепла, и только когда лесная пичуга зашлась где-то над головой звонкой трелью, очнулась, тряхнула головой.
Она набрала воды, пошла в сторону деревни, и тут ее окликнули. .
— Маша, я за травами, — раздался знакомый голос.
Маша обернулась, там стояла Настасья, лекарка, которая когда-то, много лет назад, помогала Варваре выхаживать перепуганную, избитую девочку. Теперь Настасья была уже немолода, но руки её по-прежнему оставались чуткими и твёрдыми, а глаза быстрыми, всё примечающими.
— Вместе с Катей пойдём, с дочкой, — добавила она, кивая куда-то в сторону.
Маша перевела взгляд: рядом с Настасьей стояла Катя, её дочь: высокая, стройная, с длинной русой косой и спокойным, ровным лицом. Катя была лекаркой, как и мать, чувствовала травы, умела лечить, и лечила хорошо, люди её уважали, хвалили, ходили за советом. Только-только Катя вышла замуж, и счастье её было свежим, необжитым, как новая изба, куда ещё не заходила зима.
— Тётя Настя, я с вами.
Она подошла ближе, поздоровалась, и взгляд её невольно задержался на Кате.
Что-то было не так. Маша почувствовала это сразу, как только увидела её. Катя стояла, чуть ссутулившись, лицо её было бледнее обычного, под глазами залегли тени. Она улыбалась, но улыбка выходила усталой, вымученной, будто не было сил держать её даже минуту.
Маша знала, что Катя недавно захворала. Настасья поила её травами, ворожила, прикладывала припарки, но Кате то становилось лучше, то слабость накатывала снова, и тогда она лежала пластом, не в силах даже ложку поднять. Настасья перебирала свои запасы, варила новые отвары, шептала заговоры, но болезнь не отступала, а только пряталась, чтобы потом ударить снова.
А тут ещё Катин муж, десятник Михаил, вернулся из последнего похода. Видный парень, высокий, плечистый, с ясными глазами и лёгкой улыбкой. Катю свою он обожал, это в деревне знали все. Женились они по любви, дом Михаил поставил, хозяйство завёл, и в каждом его взгляде на жену было столько света, что старухи умилённо качали головами, вспоминая молодость. Вернулся он из похода и сразу к Кате примчался, подарки привёз, и обнимал, и не отпускал от себя. А Катя после его прихода вдруг занемогла пуще прежнего, будто кто-то вытягивал из неё силы по капле, и она таяла на глазах.
Маша смотрела на Катю и видела больше, чем просто усталость. Сквозь болезнь, сквозь бледность, сквозь эту странную, накатывающую слабость она различала другое, то, что пряталось глубже. Под сердцем у Кати зарождалась новая жизнь. Ещё маленькая, ещё невидимая для глаз, едва теплящаяся, но уже настоящая. Девочка, будущая сильная лекарка и травница, Маша знала это так же верно, как знала, где в лесу растёт та или иная трава. И в этом, казалось бы, была только радость, но тревога не отпускала, потому что болезнь Кати была непростой. Маша чувствовала это всем существом. Не простуда, не порча, не худое место, что-то другое.
Кто-то тянул из Катюши силы, невидимый, неосязаемый, но настойчивый, жадный. Тянул по капле, по глотку, и с каждым днём Катя становилась слабее, а в доме Михаила всё чаще зажигали лучину по ночам, и тихие голоса шептали молитвы: и новому Богу, и старым, забытым богам, которые, может быть, ещё помнят своих детей.
Кто? Кто посмел, кто приблизился, кто нашёл лазейку в её дом, в её жизнь, в её тело? Маша не знала пока, но понимала: предстояло выяснить, потому что такая сила, что живёт в ней, дана не просто так. Не для того, чтобы сидеть в избе и нянчить детей, хотя и это тоже. Она дана, чтобы беречь. Чтобы охранять. Чтобы находить тех, кто крадёт жизнь, и ставить преграду.
Маша перевела взгляд на Настасью. Та, занятая своими мыслями, уже собирала корзинку, проверяла, взяты ли ножи, верёвки, мешочки.
— Ну что, пошли? — спросила она, поднимая глаза.
— Пошли, — ответила Маша.
И они втроём двинулись в лес. Маша шла последней, и в её взгляде, обращённом на спину Кати, было что-то такое, от чего лесные птицы на минуту притихли, будто почуяли в воздухе древнюю, ещё не проснувшуюся до конца, но уже готовую к битве силу.