Записки Бернгарда Леопольда Франциска Таннера о путешествии польского посольства в Московию в 1678 году
Река Городня, протекая городом Кадиным, составляет границу между Московскими пределами и Литвой. Переехав через нее, мы с первого же шагу встретили неудачу - весь этот день лил дождь, дорога сделалась так грязна, а другая река, называемая у тамошних жителей Молоховой, так разлилась, что мы, перевалив к тому же через гору и, несмотря на усталость лошадей, всё-таки вынужденные подвигаться дальше, уже после заката солнца очень поздно добрались до деревни Досуговой.
Тут новая беда: чиновник (по-русски пристав) еще не явился, а без его позволения, - ни для нас, ни для измученных лошадей ничего не хотели давать. Из жалости к лошадям, послы (здесь посольства польского короля Яна III Собеского, отправленного для ведения переговоров "вечного мира") велели, наконец, сломать ворота, взять сена и т. д., за что, однако ж, несмотря на отказ хозяев, уплачено было сполна, дабы не было жалоб на послов в Московии.
Из Досуговой, 4-го апреля (1678 года) тронулись мы в дальнейший путь - несчастливый и ужасный, - по дремучим, топким лесам, где для проезда приходилось, нередко, в одну повозку запрягать по многу лошадей. Передняя грузовая повозка почти затонула в топи, - ее в тот день не успели вытащить, так она и пробыла там целую ночь. Прочие, между тем, добрались до ближайшего селения.
Наутро, гайдуки обоих послов, солдаты и прочий народ (с помощью и кое-кого из москвитян, обязанных смотреть за исправностью пути), истребляя лес, насилу одолели этот трудный переезд.
Заночевали мы в деревне Григоркове. Навстречу нам является пристав с 20-ю стрельцами и свитой. Приветствуя послов, как "гостей в Московии" (здесь царя Федора Алексеевича), он поклонился и принял их под свое покровительство. Когда мы поведали ему "о предшествовавших неудобствах на пути", он сказал, что "в здешних краях это не редкость"; впоследствии, однако ж, о постое и прочем необходимом заботился старательно, приставил, кроме того, караул, для большей нашей безопасности, ночью.
Подвигаясь вперёд, мы доехали, таким образом до небольшого городка Лубны, последнюю станцию до Смоленска. Отобедав, мы составили расписание, в каком порядке вступить нам в город. 7-го апреля, на заре, мы выехали из упомянутого селения Лубны. Две кухонные повозки мы выслали вперед и много еще парных и троечных подвод поменьше, на коих везлась утварь послов и посольских людей в приготовленное нам приставом помещение, где комнаты убраны были между тем красивыми коврами.
Проехав 3 мили, в 3-м часу пополудни мы прибыли в Смоленск в следующем порядке.
Впереди, в немецком платье с золотой бахромой шли три трубача с литаврщиком и попеременно играли; за ними, со своими начальниками драгуны ясновельможного воеводы полоцкого (Казимир Ян Caпега), все в красной одежде с бахромой и прочими украшениями; за ними, впереди турецких коней сиятельного князя Чарторыйского (Михаил Ежи), покрытых попонами турецкой работы и ведомых, каждый, отдельным конюхом в красной одежде, шел пан Радзимин, главный конюший.
Позади 12 верховых лошадей ясновельможного воеводы (Сапеги) тоже с главным его конюхом впереди, покрытых красным же сукном с белою оторочкой, - каждую вел под уздцы тоже конюх; за ними кучера, в красном же одеянии, вели 8 благородных фрисландских коней, вороных, крупной стати, предназначавшихся для въезда в Москву под карету сиятельного князя; потом еще 7 гнедых лошадей ясновельможного воеводы (Сапеги), все, вздымаясь на дыбы, ведомые одетыми в красное конюхами, сделали въезд довольно парадным.
За конями следовала, везомая 6-ю вороными лошадьми, карета пана секретаря посольства (Гумовский); за ней, дорожная карета сиятельного князя, везомая 6 рыжими лошадьми, в коей ехали: люблинский посольский врач, лейб-медик, флорентиец пан Ферендини, капеллан князя Томас Шван (ордена проповедников), и два приехавших с послом литовским иезуита.
Затем двигалась посольская шляхта, состоявшая из разных спутников-добровольцев, коих вело благородное "любопытство взглянуть на Москву", и из членов посольской свиты верхом, на отборных и разубранных конях; потом трубачи в красивом польском одеянии трубили попеременно перед каретой послов.
Карета была очень красива (хотя в виду дурного состояния дорог и выбрали худшую); ее горделиво везли 6 разномастных фринландских лошадей, блистая богатством серебряной и шелковой сбруи; кучера, по обычаю поляков, одеты были в красное; по бокам шли 2 гайдука, тоже в красном, осыпанные, по их обыкновению серебром.
Карету занимали: сиятельный князь Чарторыйский, воевода волынский, посол польский, и ясновельможный воевода полоцкий, посол великого княжества литовского, пан Комар, судья оршинский, посольский секретарь, и пан пристав московский, высланный нам навстречу. Со стороны князя ехало верхом 12 спальников, со стороны воеводы тоже 12, все в красной одежде; за каретой вели поодиночке 2-х иноходцев того и другого посла под дорогими седлами и в великолепной сбруе; наконец 150 человек посольской свиты и частных лиц, 600 княжеских драгун в новой одежде, с оружием заключали шествие.
Еще следовало 9 военных повозок, кои поляки зовут "karavan", а немцы "rüstwagen"; две великолепные, новые кареты для въезда послов в Москву и множество других малых подвод. Далеко от Смоленска стояло для встречи нас 2 полка московской конницы с трубами и литаврами. Они провели нас не в город и не подле стен, а делая большой крюк, в предместье.
В предместье, справа и слева, были расставлены отряды московских стрельцов с сурнами (fistulis) и литаврами, кои вдвое больше наших. Мы, несмотря на большое затруднение от грязи, живо двигались между ними и переехали моста через руку, называемую у них Днепром, а по-латыни Борисфеном.
Нам не позволили хорошенько осмотреть местоположение города и его достопримечательности; нас не пускали даже ходить по мосту, из опасения, сколько предать укрепление, столько и "накликать тем, на нас же самих, беду" (здесь два московских посольства в Польшу, 1672 и 1677 годов были неприязненно встречены поляками, на что московское правительство ответило тем же).
Смоленск раскинут по холмам и долинам, кое-как обнесён недавно выстроенными стенами; кроме того, огражден многими укреплениями. Каменных домов, как и всюду в Московии, почти не имеет, а деревянных в нем очень много. Посреди них поднимается значительное возвышение; на нем, заметил я, производились работы - люди копали, отвозили землю.
Я в удивлении спросил у жителей: к чему эти необычайные работы? Они отвечали, что в этом месте хотят воздвигнуть нечто достопримечательное, но что именно - не сказали (здесь будущий Успенский собор). Близ города очень обширные предместья, где производится оживленный торг, преимущественно, деревянной посудой, разными горшками и прочими дешевыми товарами; их украшают и церкви, почти все деревянные.
20 лет тому назад, когда город был еще под властью польского короля, жители носили и одежду польскую; ныне же, придя под власть великого князя московского (Федор Алексеевич), стали и одеваться все по-московски.
Особенно смешон наряд у женщин: они рядятся в длинную, жёлтого цвета свитку с рукавами, свешивающимися с плеч до земли, без пояса; голову покрывают необыкновенными шапками. Девушки отличаются только спускающимися косами, с заплетенной в них лентой. Мужчины подстригают волосы; бороду, рыжую по большей части, не бреют никогда; почтеннее и важнее прочих признается у них тот, у кого больше складок на рукаве кафтана.
Город, как уже "гнездо схизматиков", во всем отступает от обряда католиков - даже в крестном знамении есть отличие: они полагают его со лба на нижнюю часть груди, потом справа налево (в противность нам, здесь католикам), с глубоким поклоном в землю.
Было 10-ое апреля, когда празднование Пасхи по новому обряду у нас, по старому у них, в том году случилось в один и тот же день. Тут можно было видеть, как они празднуют: встречающиеся, без различия пола и состояния, - целуются и, по общему с нами обычаю, давая друг другу красное яйцо, говорят с поклоном: "Христос воскресе". На что, другой, благодаря, и взяв яйцо, отвечает: "Воистину воскресе", и целует того, в свою очередь, чему немало мы дивились, видя, что на улицах это происходит поголовно со всеми встречающимися.
Мы по-своему праздновали Пасху, торжественно, с трубами и литаврами, при чем, особенно необычным, для необразованных зрителей, показалась наша приятная музыка и ласкающее слух, пение по нотам - все стояли, разинув рот в изумлении, как это мы можем молиться Богу, в то время, когда раздается столь приятное пение и игра на инструментах; им казалось, что это скорее располагает душу к пляске.
Немало жителей собиралось у нашего подворья, ради более утонченных манер наших в обращении; а мы в свою очередь дивились на них, что они во всех своих действиях являют манеру обращения полных варваров, говорят и друг другу и чужим неучтиво - "ты". Однако, ради великого почтения к своему царю, чтобы из-за нас не навлечь на себя его немилость, они ежедневно присылали нам хлебов, мяса, живности, меду, пива, водки и др. припасов в изобилии.
Нам показалось долго ждать тут нового пристава из Москвы; послы, убедив бывшего при нас пристава, что "он встретит нас на дороге", добились того, что они через несколько дней нас отпустили (здесь смоленский воевода Урусов держал послов 8 дней).
Тут, по горам да по долам, началась уже истинно варварская дорога, - мы в час испытали больше муки, чем в Польше за целый день.
14-го апреля, после приличного и торжественного при звуке труб и литавр угощения, началось наше дальнейшее путешествие в Московию, в сопровождении также и некоторых тамошних дворян. Городские власти сделали выезд наш вполне торжественным по приказу великого князя (Федор Алексеевич) и ради "важности послов и проводили нас, при звуках труб и литавр, из города".
Кроме того, 500 поселян (кои по-тамошнему называются подводы; у каждого из них одна телега в одну лошадь) дали возможность с большим удобством везти посольскую кладь. Для большей безопасности на пути, пристав, долженствовавший сопровождать посольство, взял с собою конвой солдат.
Подвигаясь по кручам вперед, мы ехали не без большого горя и досады и, миновав невиданную доселе нами грязь, через 2 мили очень поздно добрались до убогой деревушки. Деревушка была так мала, что всех нас не поместила, и мы, к довершению бедствий, принуждены были провести почти бессонную ночь на ближнем лугу под открытым небом, разложив кругом много огней для защиты от северного ветра.
В 3-х милях отсюда, мы завтракали в городке Chmosci (Чмошки?) и в виду чрезмерной усталости лошадей, несмотря на блох и постоянный дым из печи, кое-как переночевали тут 15 апреля. Печи в избах, занимающие почти их четверть, они устраивают в той части, которую мы почитаем назначенною для приема гостей; у них наоборот: гостям место у двери, где мы обыкновенно устраиваем печи.
Делать нечего, ради все еще большой стужи пришлось переночевать тут. Нас сильно искусали насекомые; на следующий день виднелись на теле знаки.
Сделав затем 5 миль, ми проехали Белую Церковь и мост, называемый живым (он устроен на канатах через порядочную реку Вопь), и к большой радости достигли деревни Ульховой слободы; мы там ночевали 16-го апреля, потому что отобедали поздно. Чтобы избавиться ночью от насекомых, я присоединился на ночлег к гусарскому капитану пану Казновскому, а тот, - так употчевал водкой и себя и нас, что все мы мертвецки проспали ночь, не обращая внимания на тварей, коих, у нас в отечестве, едва ли водится что подобное.
Утром, готовясь в дорогу, мы, не без огорчения, казали друг другу некрасивые знаки и красноту на лице и руках. Спросили мы у хозяина, кто оставляет подобные знаки - блохи или клопы; он отвечал, что "есть насекомые, гнездящиеся по щелям бревен, называются они тараканы, местным они ни малейшего беспокойства не причиняют, а чужих тревожат немало".
В воскресенье, 17-го апреля, мы отслушали в своей убогой лачуге мессу; смотреть сошлось много схизматиков, дивившихся, что мы справляем службу в таком недостойном месте (они не знали, что нам нельзя совершать священнодействия в их храмах).
Встретилась деревня Воиновщина, считающаяся довольно значительной. Сделав 3 мили, мы решили провести тут и полдень и ночь; нас только страшили ночные беды от тараканов.
Но хозяин, ради прибытка, пустил в ход все свое красноречие и убедил нас, что "под его кровом, мы переночуем спокойно и безопасно, от всякого ночного зла". На деле же вышло не то: мы не спали от насекомых почти всю ночь, проклинали хозяина и насилу дождались рассвета.
За такой обман, мы твердо, было, все порешили и обманщику отплатить тою же монетой да мешало то, что были мы не в Польше, а на чужбине. Изругать же мы изругали его как нельзя хуже, но он всё принял в шутку, говоря, что "здешние ничего такого не претерпевают, - должно быть, только на чужих и обрушивается такая беда".
Оставалось до Дорогобужа еще три мили. По приезде, мы, остановились на 4 дня также в предместье близ реки Днепра, отделяющего его от города. Тут тоже никого не пустили в город, обнесенный старинными и притом деревянными, кое-где обветшавшими стенами. Деревянных домов, сколько видно было их на холме за стеною, насчитывается в нем немало; среди них, заметил я, сверх того, схизматическую церковь.
Днепр здесь так разлился, что вода затопила прибрежные луга, и не только через реку, но и по лугам приходилось переправляться на лодках. Мы проехали 2 мили, а на третьей переправились уже через Днепр (Борисфен); при переправе, лошади свободно плыли через реку за нами. Заведовавший переправою лошадей, главный конюший пан Яшилковский, распоряжаясь этим делом, оступился, желая вскочить на плот, и едва спасся с помощью других.
21 апреля приехали мы на ночлег в село Молодилово. Утром, выезжая в путь, завидели довольно красивый схематический монастырь (здесь Троицкий Болдин мужской монастырь, основанный преподобным Герасимом в 1525 году). Навстречу нам вышли 4 монаха, обрядом греки (называемые чернецами от черной одежды, которую носят), выражением лица, жестами и даже ласковыми словами выказывая явное намерение преподать нам свое благословение в надежде, что им перепадет что-нибудь в мошну.
Послы не обратили на них внимания, - они и осыпали нас, бранными словами, обзывая преимущественно басурманами, т. е. обрезанными.
По лугам да по полям ехать нам было еще ничего, но по лесу очень грязно. К тому же приходилось проезжать много гатей, пока мы добрались, через 4 мили, до Чоботова, одного из древнейших селений, где завтракали и, по особому усмотрению послов, обедали и ночевали. Тут снова объял душу страх пред тварями, тараканами именуемыми, - мы печаловались "о том пред поселянами", но со смехом услыхали, что "избавиться от их ярости легко, - стоит только нам по углам избы наложить кусков хлеба".
Совет был удачен, и мы могли, наконец, ночью заснуть. Меня первого разбудило "любопытство поглядеть на какого-нибудь из этих тараканов". Взяв хлеб, я заметил, что за исключением жесткой корки он сглодан весь, причем, захватил нескольких "евших еще" и потому "замешкавшихся тараканов" и дал поглядеть своим сотоварищам. На них-то мы и выместили причинённые нам беды.
Тараканы, - не то жуки, не то бескрылая саранча - твари мерзкие и пречёрные; они по запаху чуют человека, незаметно заползают в одежу и кусают так, что от внезапной боли, спящий человек вдруг пробуждается, вскакивает с постели, точно желая защититься от вражеской руки, и что нередко, в подобного рода внезапных напастях, оступившись, стремглав валится на пол.