Ночной десант, или Хозяйничанье по уставу.
Минут через пять Полковник вернулся с мужчиной в салатовой форме и с армейской выправкой. Хирург — видно сразу: взгляд цепкий, руки уверенные, а на лице — смесь профессионального интереса и лёгкого любопытства. И усмешка. Такая, знакомая всем женщинам: «Ну-ка, посмотрим, что тут у нас за пациентка и почему её притащил сам полковник собственной персоной ?».
— Идёмте в кабинет. Будем смотреть, — сказал врач, окинув Ларису взглядом, в котором читалось: «Интересный экземпляр. И явно не простая соседка».
Лариса собралась встать, оперлась на подлокотник стула, но не успела сделать и движения. Полковник снова подхватил её на руки, словно она пушинка.
— Вы всегда выполняете приказы? — спросила она, чувствуя, как её щёки заливает предательский румянец.
— Да, — коротко бросил он, шагая по коридору. — Привык приказы не обсуждать.
Даже в слегка травмированной женщине не просто убить стерву. Лариса, вместо того чтобы возмутиться, медленно, с чувством собственного достоинства, обвила его шею руками. Мужчина на мгновение замер , она кожей почувствовала, как напряглись его плечи. А она... щучка-стервочка, ещё и в глаза ему попыталась заглянуть. В упор. Снизу вверх. С этим своим «фирменным» взглядом, который на работе называли «лазерная указка для подчинённых».
Полковник шагнул чуть быстрее. Лариса мысленно ухмыльнулась.
— А там, на стоянке, — продолжила она, чуть склонив голову набок,почти положив на плечо, — приказа не было. Или вам так хотелось женщину на руках... Подержаться?
— Вы не женщина, а... — начал он, но не договорил. Они подошли к двери кабинета. Врач уже держал ручку, усмехаясь в седые усы. Полковник заткнулся, но было поздно.
— Я, значит, не женщина! — прошептала Лариса про себя, но взгляд её стал таким, что если бы он мог стрелять, от Полковника был бы уже труп, а потом.. осталась бы горка пепла от него. — Ладно! Ты ещё об этом пожалеешь, Полковник!
Она метнула молнию из глаз прямо в лицо врага. И попала. Вот только куда? Он на секунду запнулся, но виду не подал. Только челюсть сжал чуть крепче.
---
Доктор, которого звали Аркадий Семёнович, оказался старым знакомым Полковника , даже боевым другом .Они служили в одном гарнизоне лет двадцать назад, начинали вместе , пока первый не ушёл в гражданскую медицину, а второй — дослуживаться до полковника. Лариса это поняла по тому, как они переглядывались и перебрасывались короткими фразами без лишних слов. По-военному кратко.
— Ну-с, — Аркадий Семёнович присел перед ней на корточки, осторожно взял ногу, — что у нас? Показывайте.
И опять Полковник опередил, снял сапог, аккуратно придерживая ногу. Хорошо, что чулок оставил. С него сталось бы. Нахал!
Лариса закусила губу. Прикосновение к лодыжке отозвалось острой болью. Она вздрогнула, но не пискнула. Терпеть — это она умела. Жизнь научила. Начальник всё-таки. Женщина.
— Растяжение сильное, возможно, небольшое повреждение связок, — констатировал врач, осторожно ощупывая. — Но на всякий случай сделаем рентген. Исключим трещину.
Рентген-кабинет был этажом выше. Полковник, не спрашивая, снова взял её на руки. Лариса уже не сопротивлялась — во-первых, больно было даже дышать, а во-вторых, в голове у неё уже выстраивался чёткий план мести. Коварный, многоходовый, достойный лучших традиций женской партизанской войны.
«А что, — думала она, прижимаясь к нему и делая вид, что слаба и беспомощна, — пусть поносит. Пусть привыкнет. А потом я ему покажу, кто тут не женщина».
Рентген ничего страшного не показал: только сильное растяжение, без трещин. Аркадий Семёнович наложил тугую повязку-фиксатор, выписал мази, обезболивающие и строгий постельный режим: никакой нагрузки на ногу минимум неделю. ( Точно сговор!) Ходить — только с костылём или с поддержкой. ( Ага! С поддержкой Полковника!)
— Ну, Саша, — хлопнул он Полковника по плечу, когда они уже выходили, — хорошую ты себе соседку нашёл. Заботься. Это приказ. Такие женщины на дороге не валяются.
( Ага! Только на стоянках!)
Лариса сделала вид, что не слышит. Полковник —тот , что не краснеет, держал ее как собственную. Но шея у него над воротником пальто стала подозрительно багровой с этот момент. Даже испарина на лбу выступила. Наверное , вспомнил ее чулки. Дорогие ж. А какое кружево! Это он еще белье не видел. Счастье его! Про ножки и говорить нечего! Это он точно успел оценить. Самец доморощенный!
---
По дороге домой они заехали в круглосуточную аптеку. Полковник вышел сам, оставив Ларису в машине. Вернулся с пакетом, в котором угадывались коробки, и с какой-то высокой жестяной банкой, из которой шёл пар.
— Это чай, — сказал он, ставя банку в подстаканник. — Имбирный. С мёдом. Согреетесь. А то...низ могли застудить.
Хмыкнул.
— Откуда вы знаете, что я люблю имбирный? — удивилась Лариса.- И что вам мой ...моя...
— Не знаю. Но он согревает лучше всего, — пожал плечами Полковник и завёл мотор, пропустив мимо ушей выпад Лары.
Дома всё повторилось: он вынес её из машины, занёс в подъезд, дождался, пока она откроет дверь (пришлось выдать ключи, потому что одной рукой держаться за него, а другой шарить в сумке — это было выше её сил), и доставил прямо до порога.
— Справлюсь, — сказала Лариса, опираясь о косяк.
— Уверены? — он смотрел скептически.
— Абсолютно.
— Тогда я пойду. Завтра занесу костыль. У Аркадия Семёновича взял.
— Не надо, я сама...
— Сами вы только ногу сломаете, — отрезал он. — Завтра. Утром. Сами вы уже все что могли, сделали.
И ушёл. Лариса закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и выдохнула. Нога пульсировала, в голове шумело, но на душе было... странно. Хорошо. Будто она выиграла не бой, а целую битву.
- Завтра...до него дожить надо. Точно потери в доме, подъезде будут.- улыбнулась, вспомнив про " НКВД". От этой организации ничего не скроешь.
Она кое-как, прыгая на одной ноге, добралась до ванной. Переоделась в домашнее — джинсы снять не сможет потом , натянула тренировочные штаны поверх повязки, кофту. Умылась, привела себя в порядок. В зеркале отражалась женщина с горящими глазами и лихорадочным румянцем.
— Ничего, — сказала она себе. — Полковник, ты у меня ещё получишь. За «не женщину». Я тебе покажу, какая я женщина.
В дверь позвонили.
Лариса, чертыхаясь, допрыгала до глазка. На пороге стоял Полковник. Но уже не в пальто, а в домашней одежде.Хорошо что не в майке-алкоголичке, а просто в старых джинсах и свитере. В одной руке — костыль (нормальный, современный, с подлокотником), в другой — термос с чаем (уже другой) и большой пакет, из которого тянуло чем-то невероятно вкусным. Жареным. Мясным. Сладким.
Ларисин желудок предательски заурчал. Она вспомнила, что сегодня, кроме утреннего кофе с печенькой, во рту ничего не было. Готовилась к совещанию, нервничала, потом совещание, потом этот дурацкий гололёд, больница... Она была голодна как волк.
— Открывайте, — сказал Полковник в дверь. — Я всё равно не уйду, пока не отдам. Идите медленно, не спешите.
Команды как солдатам своим раздавал.
Лариса открыла. Он вошёл, окинул её взглядом — домашние штаны, растянутая кофта, лицо без капли макияжа, — и ничего не сказал. Просто вручил костыль.
— Примерьте. По росту регулируется.
— Спасибо, — буркнула Лариса, принимая средство передвижения.
А он, не спрашивая, прошёл на кухню. Как к себе домой. Лариса открыла рот, закрыла и замерла от такой наглости. Внутри бушевали противоречия.
«Соблазнить и бросить? Или сразу выгнать?»
Пока она размышляла, стоя в коридоре и опираясь на костыль, Полковник уже хозяйничал на кухне. Она слышала, как он открывает шкафчики (вот же нахал!), как звенит посуда, как разливается чай. А потом запах — такой, что у Ларисы ноги сами понесли её на кухню.
На столе уже стояли две тарелки, в центре — контейнер с горячей картошкой, запечённой с мясом и сыром, и ещё один, с пирожками. Её пирожками! Те самые, что она пекла больше недели назад, но отдала ему почти все. Видимо, разогрел. В заморозке держал? Вот же...бурундук!
— Садитесь, — сказал он, кивнув на стул. — Ешьте. Я уже ужинал, но составить компанию могу. Чай, кстати, с бергамотом. Надеюсь, не ошибся.
Лариса села. Не потому, что хотела слушаться, а потому что нога гудела, а от картошки шёл такой пар, что у неё слюнки текли.
— А вы, я смотрю, освоились, — сказала она, беря вилку. — Могли бы и спросить разрешения.
— Вы бы разрешили? — он сел напротив, разлил чай.
— Нет, — честно призналась Лариса и отправила в рот кусок мяса. Небесный вкус. Она чуть не застонала от удовольствия.
— Вот поэтому я и не спрашивал, — усмехнулся Полковник. — Ешьте. Разговаривать будете, когда насытитесь.
Господи! Слова-то какие! Человеческим языком общаться не умеет!
Она ела. Быстро, жадно, как будто не кормили неделю. Полковник молчал, только подливал чай и пододвигал тарелки. В какой-то момент Лариса поймала его взгляд: он смотрел на неё не как на соседку, не как на «противника», а как-то иначе. Внимательно. С интересом. С чем-то ещё, что она не хотела разгадывать.
— Спасибо, — сказала она, отодвигая пустую тарелку. — Это было... неожиданно. Вкусно.
— Что именно? — он поднял бровь.
— Всё. И то, что вы меня в больницу отвезли, и то, что костыль принесли, и вот это... — она обвела рукой стол. — Я думала, вы меня ненавидите.
— За что? — искренне удивился он.
— За фикус, за таблички, за парковку... — Лариса вдруг почувствовала себя неловко. — Ну, война же была.
— Война, — согласился Полковник. — Но война — это не ненависть. Это... способ познакомиться. Выяснить, кто есть кто. Узнать характер противника. Тактический ход.
— И что вы выяснили? — спросила Лариса, чувствуя, как в ней просыпается та самая «стерва», которую она так долго сдерживала.
Полковник помолчал, глядя в чашку.
— Что вы... несгибаемая. Упрямая. Хозяйственная. И у вас хороший вкус в одежде, даже если это халат с мишками.
— Это вы про розовый, что ли? — фыркнула Лариса. — Он удобный. И вообще, не вам судить.
— Не мне, — согласился он. — И про «не женщину» я погорячился.
— Погорячился он! — Лариса откинулась на спинку стула, чувствуя, как силы возвращаются. — Вы, товарищ Полковник, вообще сегодня наговорили много лишнего.
— Товарищ Полковник? — он усмехнулся. — Перешли на официальные отношения?
— А вы заслужили, — она сложила руки на груди. — Во-первых, нахамили. Во-вторых, в квартиру без спроса ворвались. В-третьих, приказы раздаёте. А я, между прочим, начальник депортамента. Я сама привыкла приказы раздавать.
— В Соцзащите? — уточнил он.
— А хотя бы и там! — она почувствовала, что заводится, но это было приятное заводилово. — Вы думаете, если вы полковник в отставке, то все вокруг — рядовые?
— Я так не думаю, — спокойно ответил он. — Я думаю, что упавшую женщину надо поднять. А если она не может идти — донести. А если она голодная — накормить. Это не устав, это воспитание.
— Воспитание у вас, я вижу, армейское, — парировала Лариса, но голос уже не был злым.
— А у вас, я вижу, характер боевой, — он поднял на неё глаза. — И, знаете... мне это нравится. Вы просто привыкли защищаться. Это от одиночества.
Лариса поперхнулась чаем.
— Что?!
— Нравится, — повторил он, не отводя взгляда. — Вы не из тех, кто сдаётся. Вы из тех, кто лезет на баррикады с одним фикусом. И выигрывает. Я, признаться, такого соседа ещё не встречал.
— Это комплимент? — не поверила она.
— Это констатация факта, — он встал, собрал посуду и, к удивлению Ларисы, пошёл к мойке. — Война закончена. Я сдаюсь.
— Сдаётесь? — Лариса вытаращила глаза. — Так просто?
— А что мне делать? — он обернулся, опираясь на край раковины. — Продолжать воевать с женщиной, у которой растяжение связок? Это не по-мужски. И потом... — он помолчал, — вы мне пирожки пекли. Это был ответный удар, после которого я понял, что проиграл.
Лариса молчала. В голове крутились мысли, одна другой неожиданнее. Он сдаётся? Полковник сдаётся? Это победа? Но почему она чувствует не триумф, а какую-то странную неловкость? И почему внутри всё поёт?
— Лариса, — он впервые назвал её по имени, без «вы» и без «соседка», — я пришёл не воевать. Я пришёл убедиться, что вы в порядке. И накормить. Всё. Остальное все завтра.
Он вытер руки полотенцем, висящим на его же месте (видимо, запомнил), и направился к выходу. Лариса, опираясь на костыль, пошла за ним.
— Александр... — она запнулась. — Александр Евгеньевич.
Он обернулся у двери.
— Спасибо вам. Правда. За всё.
— Не за что, — он кивнул. — Спите. Завтра я зайду проверить, как нога.
— Не надо, я сама...
— Лариса, — он чуть улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего военного. — Я всё равно приду. У меня теперь есть повод.
И вышел.
Лариса осталась стоять в коридоре, опираясь на костыль, и чувствовала, как её лицо расплывается в дурацкой, ничем не сдерживаемой улыбке.
— Победа, — прошептала она. — Щучка победила.
Но где-то в глубине души, там, где прячутся самые честные мысли, она знала: это не победа. Это перемирие. И, кажется, самое приятное перемирие в её жизни.
Она доковыляла до кухни, посмотрела на чистую раковину, на аккуратно вытертый стол, на термос с остатками чая. Взяла его в руки — ещё тёплый. Прижала к груди.
— Полковник, — сказала она вслух. — Хитрый ты, Полковник.
Фикус на подоконнике в подъезде, видимо, тоже ждал новостей. И, судя по тому, как он гордо топорщил листья, он был за неё рад.
А в квартире напротив Александр Евгеньевич сидел на кухне, пил уже свой чай и тоже улыбался. Впервые за три года он чувствовал, что жизнь, кажется, начинает налаживаться. И виновата в этом вредная соседка с фикусом и характером, которую он про себя уже давно перестал называть «противником».
— Щучка, — прошептал он, поднимая чашку. — Вкусная, зараза.
Война была окончена. Начиналось что-то новое. И оба это знали.