Витя прошёл по длинному коридору, нашёл табличку с надписью «8», открыл дверь в маленькую комнатку, где стояла железная кровать, стол, табуретка и висела пустая вешалка.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/ab2B7OYHUkJiZ89F
«Ничего, - подумал Витя, оглядевшись. – Жить можно. Если буду усердно работать, лучше всех, глядишь, свой дом дадут. Мне нужен дом с участком, чтобы сарай поставить – я обязан Звёздочку забрать, иначе мать и впрямь её кому-нибудь продаст. Матери лошадь не нужна, только хлопоты с ней».
Витя скинул мешок, снял тулуп, повесил на вешалку. Ещё раз огляделся. Комната была маленькая, зато своя. Первая в его жизни своя комната. И от этого стало чуть теплее на душе.
Витя умылся из рукомойника в углу, пригладил взъерошенные волосы и сел на кровать. Очень хотелось есть, но всю еду, которую собрала ему мать в дорогу, он съел за долгий день.
Витя вдруг вспомнил, как ужинал с Тосей и тётей Глашей. Самая простое блюдо – картошечка, жареная с луком, казалась ему чуть ли не кулинарным шедевром. В ней не было ничего необычного, главное, что она была приготовлена руками Тоси.
Витя вздохнул, отгоняя воспоминания. Не хватало ещё здесь, на новом месте, раскисать. Мать правильно говорит: мужик должен дело делать, а не в прошлом копаться.
Он встал, нашёл в мешке чистое полотенце, вытер руки, лицо. Спать не хотелось — после долгой дороги, после всего, что сегодня случилось, внутри всё гудело, как натянутая струна. Витя подошёл к окну. За ним, в морозной мгле, угадывались силуэты домов, где-то вдалеке горел одинокий жёлтый глазок — может, в конторе, может, в чьей-то избе.
«Завтра к председателю, — думал он. — Надо показать себя, не ударить в грязь лицом. Тракторист я хороший, это не хвастовство. Не зря же я курсы окончил, не зря же я на них самым лучшим был».
Он повернулся к кровати, расстелил тонкое байковое одеяло, взбил жёсткую подушку. Лёг, не раздеваясь, в брюках и свитере. В комнате было прохладно, но не холодно — батарея у окна чуть грела, изредка постукивая.
Сначала было жёстко, непривычно. Пахло извёсткой и деревом, за окном выл ветер, где-то скрипела дверь. Но постепенно веки отяжелели, и мысли начали путаться.
«Рассвет, — подумал он сквозь дремоту. — Рассвет… Название хорошее. Может, и правда, здесь для меня что-то начнётся?»
Он вспомнил Санькины слова: «Жизнь она такая… Сегодня пусто, завтра густо».
«Завтра, — подумал он. — Завтра будет новый день. Посмотрим, что он принесёт».
Снилось ему Подгорное. Снилась Звёздочка, которая стояла в сарае и тянулась к нему мордой, просила хлеба. Снилась мать — она сидела на крыльце и всё смотрела вдаль, туда, где дорога уходит за околицу. А потом появилась Тося. Она шла по снегу босиком, в одной рубахе, с Серёжей на руках, и улыбалась ему той самой улыбкой, от которой у него сердце замирало.
— Витя, — позвала она. — Витя, не уезжай…
Он рванулся к ней, хотел обнять, прижать к себе, но ноги не слушались, вязли в снегу, а она всё отдалялась, таяла в белой мгле.
— Тося! — закричал он и проснулся.
В комнате было серо, за окном слабо брезжил рассвет. Витя лежал, глядя в потолок, и чувствовал, что щека мокра от слёз.
— Ну вот, — прошептал он с горечью. — И здесь она меня нашла.
Он сел на кровати, потёр лицо ладонями. В голове шумело, во рту было сухо, словно он всю ночь вёдра с водой таскал. Встал, умылся ледяной водой из рукомойника.
В комнате было холодно — батарея остыла за ночь. Витя натянул валенки и вышел в коридор. Там уже пахло чем-то съестным, где-то гремели кастрюлями, слышались голоса. Он нашёл дверь, за которой, судя по звукам, была общая кухня. Зашёл.
У плиты хлопотала та самая женщина, комендант, что давала ему ключи. Увидела его, поджала губы.
— А, новенький. Проснулся? Не забывай — к восьми к председателю!
— Я помню, — ответил Витя. — А как мне его найти?
— Найдёшь. Контора напротив, через дорогу. Только — не опаздывай, наш Иван Петрович этого не любит.
Витя кивнул, хотел выйти, но женщина окликнула:
— Погоди. Есть-то будешь?
— Да я бы поел… — замялся Витя. – Только продукты нужно купить. Есть у вас магазин?
— Магазин-то есть, но он ещё не открылся, а тебе подкрепиться нужно. Как ты к председателю – на голодный желудок пойдёшь? — сказала женщина. — Каша есть, чай. Садись, давай.
Она поставила перед ним тарелку овсяной каши и кружку чаю, положила краюху хлеба. Витя ел медленно, стараясь не торопиться, но каша исчезла мгновенно — сказался вчерашний голод. Женщина, глянув на его опустевшую тарелку, молча добавила ещё.
— Спасибо, — от души поблагодарил Витя. — Извините, что я вчера поздно явился…
— Ладно, — слегка улыбнулась она. — Давай, отправляйся к председателю, он всегда раньше времени на работу приходит. Небось, уже в своих бумажках копошится.
— Да начала рабочего дня, наверное, нехорошо к нему идти?
— Иди. Иван Петрович любит ранних пташек. Запамятовала я, парень, как тебя зовут?
— Виктор… Витя.
— А меня — тётя Клава. Ты, Витя, не робей. Иван Петрович мужик строгий, но справедливый. Если умеешь работать — примет. А если не умеешь или ленивый, то лучше не ходи к нему, не позорься.
— Работать я умею, — твёрдо сказал Витя. — Я с пятнадцати лет за рычагами.
— Ну, смотри. А теперь иди, давай. Да одевайся потеплее — мороз нынче знатный.
Витя поблагодарил, вернулся в комнату. Причесался перед крохотным зеркальцем, что нашёл в мешке, надел чистую рубаху. «Вот бы в сапогах к председателю пойти. Всё-таки, встречают по одёжке, — подумал Витя. — Ничего, - тут же махнул он рукой, - на работе главное не сапоги, а руки да голова».
Он вышел на улицу. Мороз и вправду был злой — щипал нос, забирался под воротник. Но солнце уже поднялось из-за леса, и снег искрился так, что глазам было больно смотреть. Село давно проснулось: где-то скрипели ворота, дым из труб поднимался прямыми столбами, вдали залаяла собака.
Только сейчас Витя вспомнил, что сегодня первый день весны.
Контора оказалась в двухэтажном кирпичном здании — самом крепком в селе. Витя вошёл, поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж, заглянул в первый попавшийся кабинет, в котором сидела женщина лет тридцати, с высокой причёской и строгими глазами.
— Вы к кому? — спросила она, окинув его внимательным взглядом.
— К Ивану Петровичу. Я по поводу работы, трактористом.
— Документы есть?
Витя выложил паспорт, трудовую книжку, комсомольский билет, «корочку» об окончании курсов. Женщина внимательно посмотрела, кивнула.
— Идите вперёд по коридору. Увидите табличку «Председатель». Только обязательно постучите, Иван Петрович терпеть не может, когда к нему заходят без стука.
— Извините, - сказал Витя, вспомнив, что в этот кабинет он вошёл, не постучав.
— Я – не Иван Петрович, - сказала женщина. – Идите.
Перед дверью председателя Витя поправил причёску, откашлялся. Немного постояв, постучал.
— Войдите! – донёсся строгий голос.
Витя открыл дверь и вошёл, немного робея.
Кабинет был просторным, с высокими потолками. На стенах — карты района, плакаты с техникой, портреты. За массивным столом сидел мужчина лет пятидесяти, коренастый, с широким, простым лицом и внимательными, чуть прищуренными глазами. На нём была простая рубаха с расстёгнутым воротом, поверх — пиджак, который явно был мал ему в плечах.
— Здравствуйте, Иван Петрович. Я – Виктор Соловьёв, тракторист из Подгорного.
— Ну, здравствуй, Виктор Соловьёв. И зачем же ты сюда явился?
— Работу я ищу, - заметно смутился Витя.
— Подгорное? Это километров 100 от нас будет?
— 80, - уточнил Витя.
— Неужто в Подгорном работы для молодого тракториста нет? Зачем так далеко ехать?
Витя помолчал. Сказать правду — что от любви бежит? Неловко. Врать — не хотелось.
— Желаю на новом месте себя попробовать, Иван Петрович. В Подгорном я всё знаю, всё привычно. А тут всё новое, люди новые. Может, и сам стану другим.
Председатель усмехнулся, взглянул на него исподлобья.
— Хорошо сказано. А работать умеешь?
— Умею. На тракторе с пятнадцати лет. В нашем колхозе знают, как я усердно работал. Я не подведу.
Иван Петрович взглянул на его «корочку» об окончании курсов.
— Вижу, грамотный ты малый, нам такие нужны. Технику новую освоить сможешь?
— Ещё как смогу! – встрепенулся Витя.
— В апреле должен к нам новый комбайн поступить. Я всё голову ломаю – кого же на него посадить?
— Я справлюсь! – с жаром заверил Витя.
— Да не торопись ты. Сядь лучше, - мужчина указал на стул. – Думаешь, только явился – и сразу лучшую технику получишь? Нет, парень, мастерство доказать придётся. Устрою-ка я конкурс! Да, точно – конкурс! Кто лучше справится – тому и работать на новой технике.
— Я готов! – Витя так и не сел на предложенный стул.
— Ох, вижу, горячий ты парень, - покачал головой председатель. – Даже не знаю: хорошо это или плохо?
Витя замолчал, осёкся.
— Ладно, ступай, устраивайся, - сказал Иван Петрович. – Тебе комната в общежитии, как приезжему специалисту, положена.
— Комнату я уже получил, - сказал Витя. – Мне бы сарай свой иметь, - вздохнул он.
— Сарай? Зачем он тебе?
— Для лошади. Лошадь у меня в Подгорном осталась, Звёздочка. Матери она не нужна, продаст её ещё, а Звёздочка мне, как друг.
— Лошадь, говоришь? Это хорошо. Сарай найдём мы для твоей лошадки. Когда забрать думаешь?
— Как снег сойдёт, дороги подсохнут. Восемьдесят километров для Звёздочки – это недалеко. За день доберёмся.
— Ну, смотри. Лошадь — дело хорошее. Только и забот с ней много. Но если готов — пожалуйста. — Иван Петрович вернулся к столу. — Значит, так, Виктор. Оформляем тебя с сегодняшнего дня. Технику дадим, как определимся. Со временем, если покажешь себя, можешь и на дом рассчитывать, с участком. Пока — знакомься с хозяйством, с людьми. Завтра выходишь. Вопросы есть?
— Я всё понял, - ответил Витя.
— Ну, иди. И смотри — не подведи.
— Не подведу, Иван Петрович.
Витя вышел из кабинета. На душе было странно — вроде бы всё хорошо, работу дали, место есть, но непонятное чувство терзало его. Что это – то ли тоска по дому, то ли горечь от несбывшихся надежд, то ли неразделённое чувство любви?
Оформился Витя быстро. Расписался в каких-то бумагах, получил пропуск на склад ГСМ, ему объяснили, где гараж, где мастерские, кто механик.
Витя вышел из конторы. Мороз уже не казался таким лютым, солнце поднялось выше, и снег слепил нестерпимо. Он постоял на крыльце конторы, разглядывая село. Дома здесь были крепкие, добротные. Улицы широкие, прочищенные, не то, что в Подгорном, а тем более – в Заречье. Вдали виднелась ферма, ещё дальше — элеватор. А за селом — лес, уходящий к горизонту.
Вдруг Витя замер: в одной из девушек, идущих по улице, он отчётливо увидел Тосю. Девушка, слушая весёлый рассказ своей приятельницы, засмеялась.
«Нет, это не Тося, у неё улыбка совсем другая. И смех совсем другой – звонкий, прозрачный» - выдохнул Витя.
«Не надо, — тут же приказал он себе. — Не надо думать о ней. Ты здесь новую жизнь начинаешь. Тосина жизнь — там, с Валерой. А ты… ты работай. Забудь».
Он мотнул головой, отгоняя мысли, и зашагал обратно в общежитие.
День прошёл в хлопотах. Надо бы сходить в магазин — купить продуктов, чего-нибудь сладенького к чаю. Надо узнать, где баня, где почта — матери письмо написать. Надо оглядеться, понять, где что находится.
Витя познакомился с соседями по коридору — мужиками из ближайших деревень. Соседи были в основном молодые, весёлые, быстро приняли его в компанию. Вечером, когда он вернулся в свою комнату, к нему постучал сосед слева — Степан, невысокий, коренастый, с вечно улыбающимся лицом.
— Слышал, новенький у нас объявился? — спросил он, заглядывая в дверь. — Тракторист?
— Да, — кивнул Витя.
— Ну, будем знакомы. Степан. — Он протянул широкую ладонь. — У нас народ хороший, не тушуйся. А вечером — в клуб собираемся. Танцы, кино. Если хочешь — пойдём, покажу.
Витя помялся. С одной стороны, хотелось побыть одному, переварить всё, что случилось. С другой — мать всегда говорила: в новом месте не замыкайся, тянись к людям.
— Пойдём, — согласился он.
Клуб оказался небольшим деревянным зданием в центре села. Внутри было натоплено, пахло деревом и чем-то сладким. Играла гармошка, несколько парней и девчат кружились в простеньком танце. Степан представил Витю своим приятелям — Михаилу, Ивану, ещё нескольким парням. Все смотрели на него дружелюбно.
— Садись, — хлопнул его по плечу Михаил. — Рассказывай, откуда приехал.
— Из Подгорного, — ответил Витя.
— Далеко. А чего сюда?
Витя пожал плечами.
— Работу искал. Слышал, трактористы нужны.
— Нужны, — кивнул Михаил. — У нас Иван Петрович — мужик серьёзный, но справедливый. Если работать будешь — тебя тут зауважают.
— А девчата у нас — загляденье! — вставил Иван, подмигивая. — Вон, глянь, какие!
Витя посмотрел туда, куда он показывал. Действительно, в углу сидели несколько девушек, смеялись, поглядывали на парней. Все весёлые, румяные, в ярких платках. Но сердце не дрогнуло. Тося, одна Тося стояла перед глазами — её серьёзные глаза, тёмная косынка, милая улыбка.
— Пойду я, — сказал Витя, поднимаясь.
— Ты чего? — удивился Степан. — Оставайся, ты же не танцевал ещё. Гляди, как девчата на тебя, на новенького, смотрят.
— Спал я сегодня плохо на новом месте. В сон меня клонит, - отвертелся Витя, ему не хотелось танцевать ни с кем из девушек.
— Ну, иди, отдыхай. Успеешь ещё и с девчатами познакомиться, и натанцеваться вдоволь.
Витя попрощался и вышел. Мороз обжёг лицо, но он не почувствовал — внутри было пусто и неуютно. Витя шёл по заснеженной улице, смотрел на огни в окнах, на звёзды, которые в этой глуши казались огромными, близкими, и думал о том, как же всё-таки трудно начинать новую жизнь, когда старая не закончена.
В комнате было холодно и темно. Витя не стал зажигать свет, лёг на кровать, накрылся тулупом. Где-то далеко протяжно заскулила собака, и этот звук показался ему самым тоскливым на свете.
«Тося, — подумал он в последний раз перед тем, как провалиться в сон. — Тося, будь счастлива. Пожалуйста. Ты заслужила».
А Тося в первый день весны смотрела на небо, на снег, на деревья и думала о том, как будет сажать огород, как зацветут яблони, как появится первая зелень.
— Тётя Глаша, — говорила она вслух, — весна началась. Я огород вскопаю, посажу всё, что вы сажали. И картошку, и морковку, и свёклу. И огурцы с помидорами обязательно. И цветы посажу — те, что вы любили. Пусть у нас всё цветёт, как при вас.
Серёжа рос не по дням, а по часам, радуя свою молодую мать. Тося водила пальчиком по его ладошке, и он сжимал кулачок, крепко удерживая её руку.
— Вот какой у нас силач, — улыбалась Тося. — И ручками работает, и ножками. Скоро сидеть научится, потом ползать, потом ходить. А там и говорить. И я тебе, Серёжка, обязательно расскажу про тётю Глашу. Ты её не запомнил, маленький, но я тебе расскажу. И фотографию покажу — есть несколько фотографий, где наша тётя Глаша молодая. Ты на неё посмотришь и поймёшь, какая она была красивая.
На следующее утро Тося решила разобрать вещи тётки. Не потому, что они мешали — просто хотела привести всё в порядок, понять, что оставить, что убрать, что, может, кому-то отдать. Она подошла к платяному шкафу, открыла дверцу — и замерла.
На верхней полке, аккуратно сложенная, лежала мужская рубашка. Старая, выцветшая, но явно дорогая сердцу. Тося сразу поняла, что эта рубашка когда-то принадлежала Семёну.
— Дядя Семён, тётя Глаша вас всю жизнь любила. И дневник о вас писала. И ждала. Всю жизнь ждала, хотя знала, что не вернётесь. Вот это любовь... - Тося достала рубашку, прижала к себе. От неё пахло нафталином и ещё чем-то неуловимым — домашним, уютным.
— Я сохраню всё, дядя Семён, — сказала Тося. — И эту рубашку, и дневник тёти Глаши. Пусть всё это будет здесь, в этом доме. Память о вас. О вашей любви.
Она аккуратно положила рубашку обратно, закрыла шкаф и долго стояла, вздыхая.
Вечером Тося кормила Серёжу и смотрела в окно. За стеклом кружились редкие снежинки, фонарь у калитки отбрасывал жёлтый круг на сугроб. Где-то далеко, в Подгорном, живут мать и отец. Где-то совсем рядом, за стеной, — память о тётке, её вещи, её дневник. А здесь, на руках, — её сын, её будущее, её надежда.
— Ничего, Серёжка, — прошептала Тося. — Всё будет хорошо. Мы справимся. У нас есть дом, есть хозяйство, есть добрые люди, которые помогают. И есть память – это тоже очень важно.
Серёжа причмокивал губками, и Тосе казалось, что он улыбается. Улыбается ей, своей маме. И тёте Глаше, которая теперь смотрит на них с небес и радуется, что всё у них складывается, что жизнь продолжается, что надежда не умирает.
Тося поцеловала сына в лобик, уложила в кроватку, подошла к окну, к фиалке тёти Глаши, провела пальцем по зелёному листочку.
— Спасибо вам, тётя Глаша, — прошептала она в темноту. — За всё спасибо. И спите спокойно. А мы с Серёжей будем жить. За двоих. За троих.
Вите в ту ночь спалось плохо, проснулся он в начале седьмого утра, на час позже обычного. За окном было темно, только где-то далеко, на краю села, хрипло пропел петух. Витя лежал, слушая, как за стеной храпит Степан, как где-то внизу хлопает от ветра дверь.
«Первый рабочий день, — подумал он, разлепляя тяжёлые веки. — Нельзя опоздать».
Он встал, умылся, голова прояснилась мгновенно. Натянул рабочую телогрейку, сунул ноги в валенки. На кухне было тихо — обитатели общежития, видимо, ещё спали. Витя состряпал себе завтрак на скорую руку и быстро поел.
На улице было свежо. Мартовское утро встречало его студёным ветром и небом, на котором ещё не погасли звёзды. Погуляв по селу, чтобы окончательно проснуться, Витя зашагал к гаражам, туда, где стояла техника, которую вчера ему показал механик.
Гараж оказался закрыт, рабочий день ещё не начался. Постояв у высоких гаражных ворот, Витя почувствовал, что промёрз до костей. Было не столько холодно, сколько ветрено.
Витя топтался, прыгал, но всё бесполезно, холод только сильнее окутывал его. Часов у Вити не было, и он не знал, сколько ему ещё предстоит здесь стоять. Вите ничего не оставалось делать, как вернуться в общежитие.
В общежитии вовсю царила суета, люди готовились к новому рабочему дню.
— Эй, Витька, а ты где был? – окликнул его Степан.
— К гаражам ходил, а там закрыто ещё.
— Конечно, закрыто. Ты чего туда в такую рань поперся?
— Проснулся, поел – и пошёл, - пожал плечами Витя.
— Ты, парень, особо много на себя не бери, - предостерёг его Степан. – Работай, как все. Зачем тебе лишние труды на себя взваливать?
Витя ничего не ответил.
«Если я буду работать, как все, - подумал он. – То и буду, как все. А я хочу стать лучшим. Лучшим! Я хочу всего добиться своим трудом. Хочу, чтобы моя фотография висела на доске почёта. Хочу, чтобы обо мне писали в газетах. Пусть мамка мной гордится! А Тося… Тося… нет, не полюбит она меня, даже если я самым лучшим трактористом во всей стране стану… И для чего тогда это всё? Для кого? Может, Степан прав – не нужно рваться, нужно работать, как все?»