Часть 11. Глава 60
Допрос Светланы Березки продолжался. Следователь Алла Александровна Яровая не собиралась ее пока отпускать.
– Если вы считаете, что я вам лгу, тогда мне тем более необходим адвокат, – сказала медсестра.
– Да будет вам адвокат, будет, – усмехнулась Яровая. – Что вы так беспокоитесь? Честному человеку не стоит так нервничать в подобных ситуациях. Ведь если вы говорите правду, зачем вам защитник?
– Затем, что все сказанное мной может быть использовано в суде против меня.
– Ой, господи, Светлана Петровна. – Это вы, опять же, в детективных фильмах насмотрелись. Я не собираюсь ничего использовать против вас. Моя задача – установить истину. Я тут уже собрала кое-какую информацию, и вот что получается. Довольно интересно, кстати.
Она посмотрела записи в своем блокноте.
– Такси, которое вас доставило в город, оказалось не случайным, как вы утверждаете. Таксист, которого зовут Рахим Мансури, получил заказ за довольно крупную сумму, учитывая расстояние, а это… м-м-м… Почти 43 километра. Он согласился поехать в дачный поселок в Ленинградской области по направлению к Черной речке. Вызывала машину некая Александра Максимовна Онежская. Она же и оплатила вашу поездку. Вот таким образом вы оказались в городе вместе с сыном, Светлана Петровна. А мне будете продолжать вешать лапшу на уши о случайном таксисте?
– Вызовите мне адвоката. Больше ни слова не скажу, – произнесла Берёзка, поняв, что Яровая слишком близко подобралась к теме, которую медсестра очень бы не хотела озвучивать.
– Ну вот опять двадцать пять, – развела руками Алла Александровна. – Снова адвокат. Да поймите же, он вам ничем не поможет, все факты против вас. Ваш бывший муж – уголовник, сбежавший из места заключения. Вернулся в Санкт-Петербург, прибился к своим бывшим подельникам, замыслил с ними ограбление банка, потом вас подключил к этому делу в качестве медработника. Что же касается вашего несовершеннолетнего сына, то у меня есть подозрение, что ему также предстояло вместе с вами, конечно, сыграть роль перепуганных заложников.
– Мне нужен адвокат, – раздельно, по словам, сказала Светлана.
Яровая поднялась, сделала суровое лицо и буквально прошипела:
– Что ж, Светлана Петровна, я думала, мы с вами сможем договориться, но, к сожалению, вы, кажется, решили усложнить наше расследование. Я могу это квалифицировать как препятствие правосудию.
– Вы можете думать об этом что хотите, а мне нужен защитник.
– Хорошо, как скажете.
После этих слов Яровая оставила медсестру одну. Еще через несколько минут вошел старший сержант полиции и отвел Светлану в камеру.
Она встретила медсестру запахом. Тяжелым, спертым, въевшимся в стены, в нары, в сам воздух – смесь немытого тела, дешевого табака, перегара и еще чего-то кислого, отчего у Березки свело желудок. Она заставила себя дышать ртом, делая короткие, поверхностные вдохи, и шагнула внутрь.
Здесь уже находились пять женщин неопределенного возраста. Все в какой-то застиранной, давно не знавшей стиральной машины одежде, все с тяжёлыми взглядами, которые трудно было выдержать.
Светлана остановилась у двери, пытаясь оценить обстановку. Двое лежали на верхних нарах, даже не повернув головы в ее сторону. Одна сидела в углу на корточках, уставившись в стену, и тихонько раскачивалась, что-то бормоча себе под нос. Еще одна – тощая, с землистым лицом и бегающими глазами – примостилась на табурете у маленького зарешеченного окна, нервно покусывая ноготь.
И пятая.
Пухлая, килограммов под сто, желеобразная баба, занимавшая добрую половину нижних нар. Одежда на ней была грязной до такой степени, что невозможно было определить ни ее исходный цвет, ни материал. Жидкие сальные волосы свисали сосульками, лицо лоснилось, маленькие глубоко посаженные глазки смотрели из-под нависших век с тем особенным выражением, которое бывает у тюремных «смотрящих» – одновременно ленивое и хищное.
Она сидела, откинувшись спиной к стене, и, когда Светлана вошла, медленно, с видимым усилием, нагнулась вперед, чтобы лучше рассмотреть новенькую.
– А ты че нос-то кривишь, красотка? – голос у нее оказался низким, хрипловатым, с той тягучей интонацией, которая не предвещала ничего хорошего.
– Пахнет неприятно, – сказала Светлана. Она не собиралась лебезить или оправдываться. В отделении неотложной медпомощи, где она работала, приходилось видеть всякое, и страх был ей не в новинку. Но здесь было иначе. Здесь страх имел другой цвет, другую плотность, он сгущался в воздухе быстрее, чем этот кислый, тошнотворный дух.
– А да у нас тут аристократка высказалась, – ощерилась толстуха, обнажив кривые, желтые зубы. Глаза ее сузились, и в них появилось что-то похожее на удовольствие. – Слышите, бабоньки? «Пахнет неприятно»! Цаца какая выискалась. А может, тебе, красава, свежим воздухом водичку подать? Может, тебе номер люкс с видом на Неву забронировать?
Остальные женщины повели себя по-разному. Двое на верхних нарах – те, что лежали, отвернувшись, – наконец повернули головы. Одна из них, худая, с глубокими морщинами вокруг рта и неестественно яркими, будто накрашенными губами, приподнялась на локте и уставилась на Светлану с каким-то болезненным любопытством. Другая – моложе, лет тридцати пяти, с коротко стрижеными пепельными волосами и синяком под глазом – села, свесив ноги, и усмехнулась, явно предвкушая представление.
Женщина в углу продолжала раскачиваться, не обращая ни на кого внимания. Тощая у окна замерла, перестав грызть ноготь, и выжидающе смотрела.
– И откуда ж ты такая взялась? – продолжала толстуха, не сводя с Березки маленьких маслянистых глаз.
– Из клиники имени Земского. Я медсестра, – спокойно ответила Светлана. Она старалась говорить ровно, без вызова, но и без страха. Голос не дрожал – за годы работы она научилась контролировать себя в самых разных обстоятельствах.
– Лепила, значит, – протянула толстуха, и в ее голосе появилась новая нота – заинтересованность. – Вот это правильно, это нам надо. А то у меня много всякой дряни накопилось. Полечишь меня? А? Сделаешь по красоте?
– Для этого существует медчасть, насколько мне известно, – ответила Светлана.
В камере повисла тишина. Женщина на верхних нарах с пепельными волосами присвистнула. Тощая у окна округлила глаза. Толстуха замерла. Медленно опустила ноги на пол. Нары жалобно скрипнули под ее весом. Лицо ее, и без того неласковое, исказилось той особой гримасой, которая превращает обычную злобу в нечто более опасное – ярость, подкрепленную уверенностью в собственной безнаказанности.
– Чего-чего ты сказала? – переспросила она голосом, в котором закипало низкое, глухое рычание. – Ты че, борзая такая, совсем рамсы попутала? Ты хоть понимаешь, с кем ты сейчас тухлый базар устроила?
– Я сказала то, что сказала, – ровно ответила Светлана. – Если вам нужно лечение, обратитесь в медчасть. Я здесь не для того, чтобы оказывать медицинские услуги.
– Ой, ишь ты, – толстуха медленно поднялась с нар. Процесс этот был похож на пробуждение какого-то доисторического животного – тяжело, мощно, неотвратимо. Она встала во весь рост, и теперь стало видно, что она не просто толстая, а огромная, метр семьдесят пять, с широкими, как лопасти, плечами и руками, которые казались неподъемными гирями. – Слышь, лепила, ты, видать, не в курсе, куда тебя занесло. Это не больничка твоя с клизмами и укольчиками. Ты теперь на киче, пусть и временно. А на зоне, красава, свои порядки.
Она сделала шаг вперед. Пол под ее ногами, казалось, вздрогнул.
– Ты мне сейчас зубы не заговаривай про медчасть. Ты меня поняла? У меня спина третий день болит, так, что разогнуться не могу. А от твоей медчасти одно расстройство. Там сидит алкашка Клавдия, которая клизму от шприца отличить не может. Мне нормального лепилу надо. Значит, будешь мне помогать. Поняла, в натуре?
– Я вам ничего не должна, – сказала Светлана. Она чувствовала, как напряжение скручивает мышцы, как тело готовится к защите – или к удару. Но голос оставался ровным. – Мы здесь находимся в равных условиях.
– В равных?! – Толстуха расхохоталась – страшным, лающим смехом, в котором не было и капли веселья. – Ты че, дура, совсем с дуба рухнула? Какие равные? Ты – фраер, я – Тоня- Комбайн. Ты – шестерка, я – смотрящая. Ты – доходяг выхаживаешь, а я здесь всех баб на районе держу. Ты хоть знаешь, кто перед тобой стоит? Меня здесь каждая собака знает. Я здесь закон и порядок.
Она сделала еще шаг. Расстояние между ними сократилось до двух метров.
– Так я тебе сейчас, красава, быстро объясню, как тут все устроено, – продолжала она, и голос ее стал тише, но от этого только страшнее. – Ты меня лечишь, когда я скажу. Ты мне спинку мажешь, укольчики делаешь, примочки ставишь. И за это, может быть, тебя здесь никто не тронет. А может быть, и покормят. А если ты начнешь нос воротить да права качать, я тебе устрою такую веселую жизнь, что ты свою клинику вспоминать будешь с молитвой.
Она снова шагнула. Теперь их разделял всего метр.
– Ты че, сколопендра, не поняла? Я тебе по-русски сказала? – глаза ее сузились, и в них заплясали какие-то маслянистые огоньки. – Ты здесь – никто. Звать тебя никак. Будешь на побегушках у меня бегать, как миленькая. А рыпнешься – я тебя так урою, что мокрого места не найдут.
Женщина на верхних нарах с пепельными волосами хмыкнула и отвернулась. Тощая у окна забилась в угол, стараясь стать незаметной. Та, что сидела в углу, продолжала раскачиваться, не поднимая головы.
Светлана молчала. Она смотрела прямо в глаза толстухе, и в этом взгляде не было ни страха, ни вызова – только холодная, выверенная оценка. Руки ее были опущены вдоль тела, пальцы слегка сжаты. В отделении приходилось иметь дело с разными пациентами – и с теми, кто в припадке бросался на медперсонал, и с теми, кто пытался душить санитаров. Опыт подсказывал: главное – не показывать слабости и не делать резких движений.
– Ты че молчишь, лепилка? – толстуха нахмурилась. Ее, кажется, начинало раздражать отсутствие реакции. – Язык проглотила? Или ты, может, немая? Так это даже лучше. Немые меньше болтают лишнего.
– Я не немая, – спокойно ответила Светлана. – Просто не вижу смысла в разговоре, который не приведет ни к чему конструктивному.
– Ой, не видит она смысла! – Тоня- Комбайн скривилась, изобразив нечто среднее между смехом и рычанием. – Слышь, бабоньки, смысла она не видит! Ах ты, подстилка медицинская! Да я тебя сейчас научу смыслы искать! Я тебе все ребра пересчитаю, поняла? Я из тебя всю дурь вытрясу, как из шелудивой кошки блох!
Она медленно двинулась вперед, и теперь расстояние между ними сократилось до полуметра. Светлана чувствовала исходящий от нее запах – кислый, едкий, смешанный с дешевым перегаром и давно немытым телом. В руке у толстухи что-то блеснуло.
Светлана успела заметить. Металлический блеск между пальцами – короткий, острый, самодельный. Заточка. В камере предварительного заключения, где обыскивают при поступлении. Значит, у нее были свои люди на воле, которые передали, или подкупленный конвоир, или вещь, которую невозможно найти при обычном досмотре.
– А это че? – Толстуха заметила ее взгляд и теперь не скрывала. Она вытащила заточку – кусок металлической пластины, заточенный с одной стороны до остроты бритвы, рукоять обмотана изолентой. – Испугалась, красава? Правильно. Бойся. Уважать надо старших. А то вы все сейчас такие пошли – рамсы не знаете, понятия забыли. Приходят сюда, нос воротят, а как до дела доходит – сразу в кусты.
Она поднесла заточку к лицу Светланы, поигрывая ею, водя острием в опасной близости от щеки.
– У меня здесь, красава, свои порядки. Я здесь мать. Я здесь закон. Что скажу – то и будет. Сказала лечить – будешь лечить. Сказала сидеть тихо – будешь сидеть тихо. А рыпнешься – я тебя так порежу, что мать родная не узнает. Будешь потом как пугало огородное выглядеть.
Светлана молчала. Она смотрела на заточку, потом перевела взгляд на лицо толстухи. Внутри все сжалось в тугой комок, но внешне она не подала ни единого признака страха. В отделении, когда у пациента случался приступ агрессии, главное правило – не делать резких движений и не поворачиваться спиной. Она помнила это.
– А может, мне тебя прямо сейчас порезать? – продолжала толстуха, явно наслаждаясь своей властью. – Для острастки? Чтобы остальные знали, как со мной разговаривать. Чтобы знали, что слово мое – закон.
Она провела острием по воздуху, изображая удар.
– Ну че, лепилка? Будешь меня лечить? Или мне сейчас тебе урок вежливости преподать? Я тебя спрашиваю!
Светлана встретила ее взгляд. Голос ее прозвучал твердо:
– Нет.
Коротко. Ясно. Без объяснений.
Тоня-Комбайн замерла. В ее глазах мелькнуло удивление – такого ответа она явно не ожидала.
– Чего? – переспросила, словно не расслышала.
– Я сказала – нет, – повторила Светлана, не отводя взгляда. – Я не буду вас лечить.
– Да ты че, тварь, совсем крышей протекла?! – Толстуха взбеленилась. Лицо ее налилось багровой краской, маленькие глазки совсем исчезли в складках жира. – Ты понимаешь, с кем ты разговор ведешь?! Ты понимаешь, что я с тобой сейчас сделаю?!
– Понимаю, – спокойно ответила Светлана. – Но это ничего не изменит.
– Ах ты!.. – Тоня-Комбайн подступила вплотную. Заточка уперлась в шею Светланы – холодное, острое прикосновение металла к коже. Она нажала. Острие вошло в кожу, и Светлана почувствовала, как по шее потекла тонкая струйка теплого – кровь.
– Ну? – прошипела толстуха, брызгая слюной. – Что скажешь, красава?
Светлана чувствовала боль. Острую, неприятную, заставляющую инстинктивно отшатнуться. Но она не сделала этого и стояла, глядя прямо в эти маленькие маслянистые глаза, понимая: сейчас решится все. Если отступит сейчас – будет делать что скажут. Если нет, возможно, ее действительно порежут. Или убьют.
Но выбора не было.
– Нет, – сказала она еще раз твердо.
Толстуха замерла. В ее глазах промелькнуло что-то – удивление, растерянность, может быть, даже что-то похожее на уважение. Она смотрела на Светлану, и в этом взгляде постепенно угасала ярость, уступая место чему-то другому.
– Да ты, никак, и правда не боишься? – спросила она, и в голосе ее прозвучало искреннее недоумение.
– Боюсь, – ответила Светлана. – Но это ничего не меняет.
Несколько секунд они смотрели друг на друга. Заточка замерла у шеи. Женщины в камере затаили дыхание – даже та, что раскачивалась в углу, перестала двигаться.
Потом толстуха медленно убрала заточку. Она не спрятала ее, а продолжала держать на виду, но давление ослабло.
– Странная ты, – сказала она, и в голосе ее впервые не было угрозы. – Таких тут немного. Обычно все сразу в кусты. А ты… Ну да ладно.
Она развернулась – тяжело, грузно – и побрела обратно к своим нарам. Женщины в камере выдохнули. Тощая у окна перевела дух. Женщина с пепельными волосами на верхних нарах одобрительно хмыкнула.
– Зря ты так, – тихо сказала она Светлане. – Она злопамятная. Еще вернется.
– Пусть, – ответила Берёзка.
Она прислонилась спиной к холодной стене. Шея горела – порез был поверхностным, но саднило. Она поднесла руку, провела пальцами по коже, посмотрела на кровь. Где-то далеко, за несколькими стенами, за решетками и дверями, шла другая жизнь. А здесь, в этой камере, в этом запахе и грязи, начиналась ее война. И она только что выиграла первый бой. Беда в том, что всё было лишь впереди.