Продолжение воспоминаний Дмитрия Николаевича Свербеева
К марту 1814 года Михаил Трофимович Каченовский, у которого я брал частные уроки для поступления в университет, уступая желанию моего отца, объявил ему, что "я могу выдержать студенческий экзамен", и я его в половине марта действительно с большим успехом выдержал.
Со мной держали тогда экзамен из Мерзляковского пансиона двое Глазуновых (здесь книгоиздатели); кто-то из них спутался в географии: Волгу отправил в Азовское море, а Дублин в Соединенные Штаты, что, однако, не помешало, ему получить такой же "axios" (здесь "достоин"), хотя и не на греческом языке.
В наше время, студенты, экзаменовались "когда кто захочет", исключая вакации, и по весьма малому числу слушателей, в университет вступали без всяких затруднений.
Таким образом, я получил звание, самое лестное для 15-летнего мальчика, и получил право носить шпагу, состоя на службе губернаторской канцелярии в чине 14 класса. Долго длился у нас этот обычай "записывать почти младенцев на службу", чтобы дети как можно ранее приобретали первые чины.
Поэтому и я, еще в 10 лет записан был в канцелярию моего дяди Обрескова (Николай Васильевич). Прежде дворян, особенно знатных, записывали в гвардию тотчас по их рождению, и потому они поступали на действительную службу прямо гвардейскими офицерами.
Император Павел I, в первые дни своего царствования, потребовал "их списки", и сержантов гвардии, находившихся дома в отпуску, оказалось целая тысяча, если не более. Всем им велено было явиться в Петербург "на смотр императору". Можно себе представить великий страх батюшек и матушек, бабушек и мамушек вести грудных или ползающих детей "на смотр Павлу".
Государю доложили о такой невозможности, и он одним почерком пера всех их "выключил", но в "гражданскую" службу долго еще записывали семилетних.
С 1813-го на 1814-й год собравшееся в "обгорелую Москву" небольшое общество развлекало свое тяжкое горе, после французского разорения, беспрерывным рядом наших побед над Наполеоном и с восторгом следило за своим обожаемым государем в победоносном христиански-рыцарском его шествии от Немана до Парижа.
Радостная весть о вступлении в Париж союзных войск, вождем коих был наш император Александр Павлович, произвела всеобщий восторг, - небывалый и нелицемерный. Даже незнакомые, встречаясь на улицах, приветствовали друг друга лобзанием, как в Светлое Воскресенье. Торжествам не было конца.
Меня брали, на один из этих праздников, - в маскарад, который давал по этому случаю богатый барин Петр Адринович Позняков, в уцелевшем от пожара своём большом доме на Никитской, где на домашнем его театре уже ежедневно играли московские актеры.
Бал этот поразил меня своим великолепием, но был ли он, в самом деле, великолепен, - это другое дело.
Я был в первый раз в таком многолюдном и великосветском обществе. Дамы были все в русских платьях и брильянтах. Я восхищался красотой и ласковым ко мне вниманием теперешней старушки, княгини Натальи Дмитриевны Шаховской, урожденной Щербатовой; жадными глазами смотрел на двух красивых героев отечественной войны, братьев Федора и Григория Орловых (здесь сыновья Федора Григорьевича Орлова).
У обоих неприятельское ядро в бородинском деле оторвало ногу, но они уже совершенно вылечились от тяжелых этих ран и, готовясь к отправлению в армию, расставались с Москвой, расхаживая по ярко освещенными комнатам и обращая на себя внимание всех бывших на празднике.
Мне не удалось, однако же, хотя и было это мне обещано, дождаться ужина, которым я хотел вполне воспользоваться.
За полночь почувствовал я сильный озноб, меня увезли и положили в постель, и жестокая горячка удержала меня в ней около трех недель. Несколько дней беспамятства прервано было такой сильной испариной, что я, живо теперь это помню, проснулся как бы погруженный в воду и внезапно ожил.
Помню и живейшую радость отца, в это утро моего выздоровления, выраженную им, всегда сдержанным и замкнутым, неудержимыми рыданиями и долгой пламенною молитвой. Слабость, последовавшая за горячкой, помешала мне быть на другом, несравненно более пышном, торжестве "о взятии Парижа", которым особенно распоряжались двое, отличавшиеся светскою любезностью и вкусом, Алексей Михайлович Пушкин и князь Петр Андреевич Вяземский.
Праздник этот, московское общество, по подписке, давало под Донским, в доме Полторацких, в комнатах и в большом саду.
Всю зиму 1813 года отец мой жестоко страдал подагрой, а потому и не участвовал в московских дворянских выборах; на них, по Серпуховскому уезду, глубоко оскорбили его "забаллотированием в уездные предводители", вследствие интриги, до сих пор и везде продолжающихся при этих выборах.
Он уже давно отслужил свое трехлетие в должности тамошнего предводителя и не всеми дворянами был любим за то, что крепко отстаивал и защищал несколько сот крестьян от угнетения их помещика Жукова, деда теперешнего мирового судьи.
Я никогда еще не видал моего отца таким гневным, как в этот раз, когда он, расстроенный болезнью, выслушал от приехавшего прямо из собрания соседа нашего Еропкина целый "рассказ об этих выборах". Крепко, слишком крепко досталось от него и самому рассказчику, терпению которого я не мог надивиться.
Неудобная во всех отношениях квартира, которую мы наняли в обгорелой Москве, вынудила моего отца устроить себе, к осени 1814 года, более удобное помещение. Он отказался от первой мысли "выстроить себе дом на старом пепелище", купил, обгорелый каменный, на Большой Никитской улице, возле церкви старого Воскресения (по преданию в этом доме родился великий Суворов).
Двухэтажные стены, с обширными двором, куплены были очень дешево, и, не пропуская времени, архитектор Мироновский (Иван Львович) занялся перестройкой, которая должна была кончиться к сентябрю 1814 года. Дом и место куплены были на имя моей тетки Елены Яковлевны.
Подагра батюшки "уступила" лечению приятеля его Мудрова (Матвей Яковлевич), и мы в начале лета переехали в Солнышково. Казалось, отец мой был совершенно здоров и до такой степени бодр и силен, что ежедневно мог ездить верхом на лошади, почти дикой, которую подводили ему два конюха. Эта лошадь не давала никому на себя садиться, кроме него; правду сказать, и седок был чрезвычайно силен и неустрашим не по летам, несмотря на свои 74 года.
В средние годы своей жизни он и не то делал: в саратовских и крымских степях он любил выезжать диких лошадей, а за два года до смерти, т. е. в 1812 году, я был свидетелем борьбы его с 35-летним Скарятиным, который между своими сверстниками отличался телесной силой; долго они боролись, но отец бросил его на пол и, упав сам через него, сказал: "Напрасно я потратил на тебя столько сил, от этого и сам упал".
Не знаю, кто подал отцу несчастную мысль "пить минеральные воды, только что открывшиеся в нашем соседстве, в имении бывшего при Павле гофмаршала А. П. Нащокина, в селе Рай-Семеновском". Хозяин этих вод устроил для посетителей оных затейливое и очень пристойное помещение.
Мой отец, Никольский и я поместились там, в небольшом домике из трех комнат, сохранившем "красивую физиономию ярославской избы зажиточного крестьянина". Всеми прочими удобствами "не слишком прихотливой жизни" можно было там пользоваться, нам же это было еще легче, потому что воды эти были не далее 15 верст от Солнышкова.
Хозяин их, уже начинавший разоряться и рассчитывавший от них поправиться, приглашал к себе своих посетителей, давал им роскошные обеды, балы, спектакли с крепостными актерами и музыкантами; пользующиеся водами, а их было семейств 50 или 40, устраивали пикники и прогулки; я всем этим пользовался с увлечением, и мне никогда и нигде не бывало так весело.
Врачебное же достоинство вод было, вероятно, очень сомнительно, и едва ли кто получил от них какую пользу. К концу лечения отец мой, видимо, начал ослабевать и дряхлеть. Ранее обыкновенного переехали мы из подмосковной в Москву и поселились уже в отделанном нижнем этаже купленного дома, а в первых числах сентября перешли и в верхние.
Врач Мудров, встревоженный быстрым упадком сил моего отца, пригласил другого знаменитого московского медика Альбини (Антон Антонович) на консилиум; оба они, осмотрев внимательно больного, пришли в мою классную комнату и неосторожно при мне заговорили между собою по-латыни, и я с ужасом узнал тут, что "кончина моего отца неизбежна и близка".
В последнюю неделю своей жизни двукратно он приобщался, соборовался и по совершению над ним последнего таинства, будучи в твердой памяти, благословил меня тем образом, который имел всегда при себе, простился со всеми домашними и всей прислугой мужской и женской, коих велел позвать сам.
Агония продолжалась целую ночь; меня отвели в дальнюю комнату. 22-го октября 1814 года в 11 часов утра он скончался.
Погребением с некоторою роскошью распоряжался мой дядя Обресков; грузинский митрополит Иона совершал литургию и отпевание, погребение было в Девичьем монастыре, где, за 14 лет, была похоронена и моя мать. Мне в монастырь за телом ехать не позволили, а когда привезли на третий день, я был глубоко оскорблен тем, что тело моего отца не положили рядом с могилой матери; как я ни выспрашивал, не мог добиться ни от кого, почему это так случилось.
Друзей узнают в горе. Две почтенные московские старушки, обе приятельницы покойного моего отца, посетили мою тетку и меня в самый день его кончины, настойчиво требуя, чтобы их приняли. Первая была близкая ему родственница по жене, - всегда помогавшая ему во всех его нуждах, умная, спокойная, кроткая, и, несмотря на то, энергичная Прасковья Михайловна Раевская, вторая - известная всем Настасья Дмитриевна Офросимова.
Обе они знали, по связям с отцом, что мы с теткой могли быть без денег, что было и в самом деле; каждая из них предлагала тетке и мне "на перехват и без процентов" от 5 до 10000 рублей. Когда узнал об этом мой дядя, Н. В. Обресков, он приказал мне "взять 5000 р. у него под мою расписку"; такое доверие, в мои годы, было очень для меня лестно.
Я взял эту сумму на год и потому с процентами, а когда уплатил их, просрочив 5 дней, Обресков взял с меня проценты и за эти дни, что меня оскорбило, потому что я еще не знал тогда настоящего смысла русской пословицы: "деньги любят счет", и что самые приятные и верные люди в денежных делах суть именно те, которые, подобно Обрескову или моему опекуну Дубовицкому, неумолимо строги к себе и другим в денежных расчетах.
Я боялся, уважал и любил моего отца, как не любил никого во всей моей жизни, но искренняя скорбь о его смерти недолго меня преследовала. Выйти на свободу, пользоваться независимостью раннего моего студенчества, быть хозяином в доме, потому что тетка, неограниченная моя попечительница, скоро начала уступать мне, особенно в управлении имениями, первое место, - все это слишком рано меня развлекло.
Всевозможные обольщения не замедлили со всех сторон окружить меня; к счастью, я скоро понял, что большая часть людей, навязывающих на меня свое участие и дружбу, "хотят рассчитывать" на мое состояние, "желают воспользоваться" моей неопытностью, иные чтобы "погулять и повеселиться на мой счет", другие, с менее невинными намерениями, "извлечь из меня какие-нибудь корыстные выгоды".
Убеждения такого рода, проверенные долгим опытом всей жизни, сделали из меня человека замкнутого, сдержанного, недоверчивого. Может быть, таким остаюсь я и до сих пор и даже до излишества, но, как говорится, chacun a les défauts de ses qualités (здесь "кто не без недостатков"). В этом отношении, мои недостатки, могли лишить меня многих радостей в жизни, но зато сохранили мне спокойствие и самостоятельность.
Продолжение следует