Продолжение воспоминаний Дмитрия Николаевича Свербеева
Не имею права говорить ни об адъюнкте математики, Перелогове, ни о профессоре физики, Двигубском: я их слушал мимоходом и ровно ничему от них не научился (здесь в московском университетском благородном пансионе).
Лекторами трёх новейших языков были: французского - аббат Арнольди, восторженный чтец немногих своих лириков; студенты забавлялись постоянным его дразненьем. Немецкого - Ульрих, у которого, не понимая языка, я хлопал глазами; знавшие по-немецки слушали его с пользой. Английского - Эванс, воспитавший нынешнего московского голову, князя Черкасского, как видится с блестящим успехом.
К Эвансу я не ходил, не знаю и теперь ни одного английского слова, но всегда гордился тем, что первый из моих университетских друзей, Курбатов, был из лучших учеников его класса, - так в наши давно прошедшие времена, иной московский франт, бывало, гордился тем, что его дядюшка или двоюродный братец прожил в Париже целую зиму.
Хореографическое искусство было также в числе образовательных предметов университетского юношества. Мы учились танцевать у сухопарого, небольшого ростом, старца Морелли и при вступлении его в класс, шагами на третьей позиции, всегда приветствовали его восклицанием: "У Морелли ноги подгорели!".
По временам, в танцевальную залу, для большего эффекта, приносили ему хлопушки, производившие на нас приятное, а на него ужасающее впечатление.
Описав по именам всех профессоров, я должен упомянуть и товарищей.
Во главе их были так называемые "patres conscripti", слава и краса студенчества, если не изящностью форм и облачений, то духом премудрости и разума и глубиною познаний (разумеется, относительно нас).
Между сими патрициями выше всех стоял для меня, - выдержавший в скором времени экзамен, кандидат, а через год и магистр этико-политического отделения (по нынешнему философского и юридического вместе), к которому принадлежал и я, Степан Михайлович Семенов.
Он замечателен был, кроме познаний, строгой диалектикой и неумолимым анализом всех, по его мнению, предрассудков, обладал классической латынью и не чужд был древней философии. Он всей душой предан был энциклопедистами XVIII века; Спиноза и Гоббс были любимыми его писателями.
Лет 7-8 после, этот Семенов сделался душой тайного политического общества, подготовившего мятежи декабристов. Он содержался в крепости и был под следствием, как секретарь общества, но ответы его, перед следователями, были до того преисполнены осторожной, хитрой и при всем том строго-честной и юридической мудрости, что, как ни хотели предать его суду вместе с прочими, исполнить этого не могли, и он без суда, вместо всех других наказаний, подвергся отправлению на службу в Томскую, а потом в Тобольскую губернии, где и кончил жизнь.
Вторым из мудрецов-студентов был для меня, конечно, мой Никольский, также кандидат, который и жил со мной. Потом, по образцу и по подобию Сандунова, законоискусник Яковлев, Любимов, воспитавший графов Толстых, Лидин и другие; все они, еще в мою бытность, вышли в магистры и все были духовного звания.
Являясь на лекции особняком от нас, юношей, почти отроков, эта фаланга патрициев отличалась особенно на диспутах в нашем факультете и часто отчаянно боролась и побеждала стоящего на кафедре, для защиты своей диссертации, какого-либо товарища-магистранта, защищающего свою магистерскую и докторскую диссертацию.
Чтобы дать понятие, как происходили при мне подобные диспуты, сообщаю один случай.
Кандидат нашего отделения, если не ошибаюсь, Бекетов (?), сам ли выбрал тему для своей магистерской диссертации, или задана она была ему факультетом, но выбор был весьма опасный и скользкий, даже для того времени.
Тема была следующая: "Монархическое правление есть самое превосходное из всех других правлений".
В первом тезисе этой диссертации было прибавлено к "монархическому" - "неограниченное", к "превосходному" - "в России необходимое и единственно возможное".
Деканом факультета был Сандунов, а потому он и управлял диспутами кандидата, также из "patres conscripti". Товарищи его, патриции, его недолюбливали: он был, говорят, подловат и, по их выражению, "эллинничал". По этой причине, вся старшая братия готовилась возражать магистранту, особливо на первый "задорный тезис" его диссертации.
Диспуты походили тогда на кулачные бои; на них, как и на этой площадной забаве, зачинщиками в первых рядах являлись бойкие мальчики, т. е. мы, молоденькие студенты, с какими-нибудь, подсказанными от "стариков", вопросами или возражениями диспутанту.
Так было и на диспуте у Бекетова. Мы открыли сражение "восторженными речами за греческие республики и за величие свободного Рима до порабощения его Юлием Цесарем и Августом".
После нескольких слов, в отпор, нашим "преувеличенным похвалам свободе", - слов, брошенных с высоты кафедры с презрительной насмешкой, вступила в бой "фаланга наших передовых мужей" и тяжкие удары из арсенала философов XVIII века посыпались на защитника "монархии самодержавной".
Бекетов оробел, смущение его, наконец, дошло до безмолвия; тут за него вступился декан Сандунов, явно недовольный ходом всего диспута.
"Господа, - сказал он, обращаясь к оппонентам, - вы выставляете нам, как пример, римскую республику; вы забываете, что она, не один раз учреждала диктаторство".
"Медицина часто прибегает к кровопусканиям и еще чаще к лечению рвотным, из этого нисколько не следует, чтобы людей здоровых, а в массе, без сомнения, здоровых более, чем больных, нужно было подвергать постоянному кровопусканию или употреблению рвотного", - спокойно и холодно отвечал ему Семенов.
На такой щекотливый ответ декан Сандунов, еще на конференции своего отделения противившийся выбору темы, с негодованием вскрикнул: "На такие возражения, всего бы лучше, мог отвечать московский обер-полицмейстер, но как университету приглашать его сюда было бы неприлично, то я, как декан, закрываю диспут".
В этот день, я в первый раз в жизни познакомился с либеральными мыслями и публичным их выражением и в то же время понял, что они иногда могут быть неприличны, неуместны и опасны. Все, однако, обошлось благополучно, и наш вольнолюбивый диспут не произвел никакой молвы в городе, - вот в таком отдалении от общества стоял тогда наш университет.
Кроме упомянутых мною выше "студентов-патрициев", были еще моими товарищами другого закала студенты - казеннокоштные. Они, числом около сотни, тесными кучками жили в нижнем этаже нашего небольшого университетского дома, человек по пяти в одной комнате, и жили грязно, бедно и голодно.
Я сближался со всеми кружками, стараясь "везде быть приятным", а равно как и для утоления голода, ходил к ним, между классами, напиться у сбитенщика горячего сбитню, которого теперь в Москве не найдёшь, поесть горохового киселя с конопляным маслом, либо гречневиков, и за такое сближение с казенными нашими товарищами, коих я почитал своими однокашниками, получал упреки от товарищей моих высшего полета, но этих я предпочитал последним, как более "полезных моему желудку и моей голове".
От них можно было попользоваться и книжкой, и записками лекций; многие из них "работали серьезно и приготовлялись к полезной себе и обществу жизни"; некоторые имели драматические таланты и обыкновенно, два раза в год, разыгрывали на своем домашнем театре комедии этого времени.
Мой любимый профессор Сандунов, их строгий, но чрезвычайно добрый инспектор, дирижировал их театром, который смотреть собирались родные и приятели студентов. "Недоросль", "Бригадир" Фонвизина, "Ябеда" Капниста, "Модная лавка" Крылова давались превосходно, женские роли играли младшие. Не один раз предлагали и мне участвовать, но у меня никогда не доставало на это храбрости.
Любя казенных студентов, я моей лептой увеличивал их скудные средства для представления.
Остается сказать немного слов о слушателях университетских лекций, - "аристократиках". Отцы ли их гнушались для них "студенчеством", или сами они опасались срезаться на экзаменах, но большая часть этих полубаричей, не делаясь студентами, пользовалась слушанием лекций в виду того, чтобы выдержать, так называемый "комитетский экзамен, на право производства в чин VIII класса", испрошенное Сперанским в 1809 году.
Такими "слушателями", а не "студентами", были следующие юноши, являвшиеся в стены университета со своими иностранными гувернёрами.
Размещу имена их, сколько могу припомнить, по алфавиту: Анненков, Аничков, Бахметевы, - два брата, из них недавно умерший, Алексей Николаевич, был попечителем; Голохвастов тоже попечитель; князь Долгоруков, бывший министр в Персии и потом сенатор; четверо Мухановых, из них двое здравствуют в государственном совете, а один был декабристом; Нащокин, Рахманов, Титов, - тоже здравствующий; старейший из числа "аристократиков", Михаил Александрович Дмитриев, который, по обычаю того времени, считался в архиве иностранных дел и носил на себе, важный в наших глазах, чин титулярного советника; Курбатов остряк, полиглот, гуляка; Новиков, был почетными опекуном.
Эти трое были и по выходе моем из университета долго моими друзьями.
Аничков, ничем особенно не замечательный, был добрый малый. В доме отца его, майора вотчинного департамента, встретился я, в первый раз, с еще неженатым издателем "Семейной Хроники", Сергеем Тимофеевичем Аксаковым, и могу удостоверить по собственным моим воспоминаниям беспристрастное, может быть, до излишества, сказание сына о его батюшке и матушке.
Отец его, Тимофей Степанович, был действительно уничтоженный превосходством жены своей старичок, добродушный, по-моему, неглупый, но бесцветный, так себе, - ничего. Напротив, маменька "хроникёра", была барыня решительная, умная, бойкая, господствовавшая вполне над мужем, равно как и в гостиной Аничковых; их видел я часто. Сам Сергей Тимофеевич, еще очень молодой, занимал тут всех рассказами "о Державине и Шишкове, о петербургской сцене и о распорядителе ее, князе Шаховском".
Во все время моего курса, самым близкими ко мне, были студенты моих лет, которые по положению своему стояли между "аристократиками", "казенными" и "патрициями".
Такое место определялось для них, как видно, потому, что они были иностранного происхождения; то были, например, Гильфердинг, братья Целини, Рихтер, Чиколини, Ланге, Шульц, Лафоржи и проч.
Кое-когда бывали у нас и рукопашные схватки и побоища; на всякий случай, в опору и защиту моим некрепким телесным силам, держал я у себя в приязни двух атлетов, Кожевниковых, которые всегда оберегали мою личность.
Юнейшим, из всех "студентов-аристократиков", был поэт Федор Иванович Тютчев.
Таким образом, во все мое университетское время, записанное "без перерыва", пребывал я 3 года с лишком "в любви и мире" со всеми моими товарищами.
Старшие оказывали мне благосклонное внимание за то, что в латинском классе профессора Тимковского, наряду с ними, несмотря на мою молодость, переводил я à livre ouvert (с листа) латинских авторов, а в классе Сандунова, деятельно разделял с ними занятия судебной практики и часто тягался с кем-нибудь из них, будучи поверенным противной стороны, по какому-либо судебному делу.
Казенные студенты видели во мне доброго товарища, который хаживал к ним для утоления голода, за книгами и за тетрадями; с "аристократиками" у меня было много общих знакомых в городе и между ними много было лошадиных охотников, а мой экипаж был из первых. Красивый и молодцеватый кучер Михайло, гнедая коренная и серый пристяжной жеребец, согнутый в кольцо и делавший красивые лансады, возбуждали зависть и удивление этих господ.
Приятели мои, студенты иностранного прохождения, любили меня тоже за экипаж, потому что я часто подвозил и развозил их.
Пора, однако, возвратиться к тому месту моей юности, на котором я остановился, желая рассказать мои студенческие годы без перерыва.
Перед рождеством 1813 года и на все святки учение в небольшом пансионе профессора Мерзлякова было прекращено, и в это-то время, на досуге, решено было моим отцом, конечно, не без совета Никольского, что собственно "у Мерзлякова я ничему не мог научиться".
Тогда после Крещения начал я брать частные уроки у профессора Каченовского на его квартирке. Надобно отдать справедливость этому истинно ученому, трудолюбивому, желчному мужу; он занимался со мной как нельзя добросовестнее, зато и плата была порядочная, по 25 р. за урок, - по 2 часа на каждый.
Три раза в неделю бывал я у него, читал и переводил с ним латинских и французских авторов à livre ouvert и выслушивал, беспощадно насмешливые его замечания на мои сочинения или переводы, которые составлял я для него дома.
Из латинских авторов, переводил я Цицерона или Тита Ливия, из французских Боссюэ и Флешье, Массийона и Бурдалу; из русских, читали мы "Слова" Ломоносова, и тут Каченовский со злобной радостью указал мне, как "отец" нашей словесности выкрадывал целые страницы из Цицерона и помещал их, как свои, в "Похвальных словах" Петру Великому и Елизавете.
