Часть 6. Обряд.
Три дня я не выходила из избы. Читала тетрадь, переписывала в отдельную тетрадку самое важное, учила наизусть заговоры. Домовые помогали — подсказывали, как правильно произносить, где делать паузы, чем дышать. Оказывается, в старину знахарки не просто слова говорили, они входили в особое состояние — между сном и явью, когда голос звучит не из горла, а из самой груди, из сердца.
— Раньше бабы в поле пели, — объяснял Старший. — И в песне той была сила. Так и ты: не читай, как по писаному, а пой. Чтобы душа твоя в каждом слове была.
К вечеру третьего дня я чувствовала, что готова. В голове уложились все этапы обряда. Надо было прийти на болото в полнолуние, найти самую старую сосну, что растёт на кочке, и там развести костёр из девяти пород дерева. В костёр бросить девять горстей земли с кладбища, где похоронены эти монашки (а где их могилы — никто не знал, потому и маялись). И девять раз прочитать заговор-отпущение, каждый раз добавляя в огонь по щепотке ладана.
Но главное — в последний, девятый раз, надо было назвать имена всех погибших. А имена эти никто не помнил. Кроме одного — игуменья была Арсения. Остальные только «сестры во Христе».
— Как же я их отпущу, если имён не знаю? — спросила я у Старшего.
Он задумался.
— Имя — это ключ. Без ключа дверь не откроешь. Значит, надо имена узнать.
— У кого?
— У них самих.
Я вздрогнула.
— Ты хочешь, чтобы я с ними поговорила? С мёртвыми?
— А ты уже говорила. Во сне. Они тебя позвали. Значит, откроются. Только смелость нужна. Пойдёшь одна на болото, без огня, без обряда, просто сядешь и позовёшь. Они придут. Не бойся — я рядом буду. Невидимый, но буду.
Лиса ждала у калитки каждый вечер. Я выносила ей кусочки хлеба, сала, она брала осторожно, не касаясь зубом пальцев, и смотрела всё так же вопросительно. На четвёртый вечер я сказала ей:
— Сегодня идём.
Лиса тявкнула, подпрыгнула и побежала по тропинке к лесу. Я накинула бабкин тулуп, взяла фонарик (всё-таки не совсем дура), сунула за пазуху горсть ладана и вышла.
Луна уже взошла, круглая, жёлтая, как подсолнух. Снег под ногами скрипел, но в лесу было светлее, чем в поле. Деревья отбрасывали длинные тени, и в этих тенях мерещилось движение. Лиса бежала впереди, останавливалась, оглядывалась — не отстаю ли.
Минут через двадцать мы вышли к болоту. Я узнала его сразу — по тяжёлому, спёртому воздуху, по чёрным, обгоревшим на вид стволам деревьев, торчащим из снега. Лиса села на краю и больше не двинулась.
Я шагнула вперёд. Снег здесь был рыхлый, ноги проваливались по колено. Я шла осторожно, стараясь ступать на кочки. Где-то под снегом чавкала вода. Пахло гнилью и тиной.
Сосну я нашла. Она и правда была старая, в три обхвата, с обломанной верхушкой, с корявыми ветками. У её подножия была небольшая прогалина — снег сюда не доставал, только чёрная мокрая земля.
Я села прямо на землю, не чувствуя холода. Закрыла глаза. Сказала шёпотом:
— Я пришла. Зовите.
Сначала ничего не было. Только ветер шумел в верхушках. Потом я услышала шаги. Много шагов. Будто кто-то шёл по болоту, но не чавкал, а ступал сухо, по-человечьи.
Я открыла глаза.
Они стояли полукругом. Женщины в чёрных рясах, бледные, прозрачные, с тёмными провалами глаз. Игуменья — в центре, с большим крестом на груди. Она смотрела на меня строго, но без злобы.
— Здравствуй, внучка, — сказала она голосом, похожим на шорох сухой травы. — Долго же мы ждали.
— Простите, — ответила я. — Я не знала, как к вам прийти. И имён ваших не знаю.
— Имён у нас нет, — вздохнула она. — Мы здесь все безымянные. Те, кто убил нас, и те, кто хоронил, не потрудились записать. Сгинули наши имена вместе с телами в трясине.
— Как же я помогу вам? — в отчаянии спросила я. — Без имён обряд не сработает.
Игуменья шагнула ближе. Холод от неё шёл такой, что у меня перехватило дыхание.
— Ты можешь дать нам имена. Новые. Те, которыми мы будем помниться Богу. Не те, что дали при крещении, а те, что заслужили страданием. Назови нас. Каждую. И мы отзовёмся.
— Но я не знаю, как вас назвать...
— Сердце подскажет. Смотри на нас и называй.
Я перевела взгляд на женщину, стоящую справа от игуменьи. Молодая совсем, с тонкими чертами лица, с длинной косой, выбившейся из-под плата. В глазах её была такая тоска, что у меня сжалось горло.
— Вера, — сказала я. — Ты Вера.
Она улыбнулась — слабо, чуть заметно, и в её прозрачном лице затеплился свет.
— Истинно, — прошелестела игуменья. — Ещё.
Следующая — пожилая, с морщинистыми щеками, с натруженными руками.
— Надежда, — сказала я.
И она тоже засветилась.
Третья — девчушка лет четырнадцати, испуганная, сжимающая в руках узелок.
— Любовь.
Четвёртая, пятая, шестая... Я называла их, и они оживали, наполнялись светом. Последней была игуменья. Я посмотрела ей в глаза и сказала:
— София. Премудрость Божия.
Она кивнула, и на глазах её блеснула слеза.
— Теперь мы готовы, — сказала она. — Завтра, в полнолуние, приходи с огнём и землёй. И назови нас по этим именам. И мы уйдём.
Они стали таять, растворяться в лунном свете. Последним исчезло лицо игуменьи, и я услышала шёпот:
— Береги себя, внучка. Те, кто убил нас, всё ещё здесь. Не в этом мире, но рядом. Они почуют тебя. И захотят отомстить.
Я открыла глаза. Сидела на кочке у старой сосны, вся продрогшая, с мокрыми от слёз щеками. Рядом крутилась лиса, беспокойно повизгивая.
— Пора домой, — сказала я ей. — Завтра главная ночь.
Лиса побежала вперёд, а я, шатаясь от усталости, побрела за ней. В голове крутились новые имена — Вера, Надежда, Любовь, София и ещё пять, которые я должна записать, чтобы не забыть. Потому что завтра они станут ключами.
Завтра я освобожу души.
Или погибну сама.
Часть 7. Девятый час.
Домой я вернулась затемно. Лиса простилась у калитки — ткнулась носом в ладонь и исчезла в кустах, будто её и не было. В избе горел свет — домовые расстарались, зажгли все лампадки, что висели перед иконами. Старший сидел на притолоке, нахохлившись, как старый воробей.
— Жива, — выдохнул он. — А мы уж думали, не вернёшься.
— Вернулась, — я рухнула на лавку, стягивая мокрые валенки. — И имена у меня есть. Все девять.
Домовые высыпали из всех щелей, облепили стол, лавки, даже на печку залезли. Слушали, раскрыв рты, когда я рассказывала про встречу на болоте. А когда дошло до имён, Старший всплеснул лапками:
— Вера, Надежда, Любовь... и матушка София. Истинно, истинно. Сами святые имена выбрали. Это знак, Лена. Бог их принял. Теперь главное — обряд не испортить.
Я развернула тетрадь Евдокии на нужной странице. Там было написано мелко-мелко, почти бисером:
«Обряд отпущения душ заложных, в земле не погребённых, без имён оставленных. Творить в полнолуние, на месте гибели, в девятый час ночи. Потребно: земля с погоста (горсть за каждую душу), ладан, огонь от девяти дерев, вода святая (аще нет — родниковая). Имена нарекать вслух, каждую душу поимённо, и в огонь бросать землю с именем, приговором скрепляя».
Дальше шёл сам заговор — длинный, тягучий, на древнем языке, где слова были наполовину знакомые, наполовину — будто птичий щебет.
— Ты это выучи, — сказал Старший. — Не читай, а пой. Как молитву.
До полуночи оставалось часа три. Я сидела за столом, шептала, твердила, вбивала в память каждое слово. Домовые помогали — хором повторяли за мной, создавая странный, гудящий фон, от которого слова въедались в подкорку.
В одиннадцатом часу я встала.
— Пора.
Собрала узелок: горсть земли с деревенского кладбища (Старший сбегал заранее, принёс в тряпице), ладан, спички, святую воду, что у бабки в бутыльке хранилась с Крещения. И девять маленьких бумажек, на каждой — имя, написанное моей рукой: Вера, Надежда, Любовь, Анна, Мария, Елисавета, Татиана, Ирина, София.
Лиса ждала у калитки. В лунном свете её шерсть отливала серебром.
— Идём, — сказала я.
Лес встретил настороженной тишиной. Ни ветерка, ни птичьего крика. Даже снег под ногами скрипел как-то приглушённо, будто нехотя. Лиса бежала вперёд, и я за ней — уже без страха, почти без мыслей. Только слова заговора пульсировали в голове в такт шагам.
Болото открылось внезапно. Луна стояла прямо над старой сосной, освещая прогалину серебряным светом. Я достала из-за пазухи топорик — маленький, бабкин, — и принялась собирать хворост для костра. Девять пород дерева я заготовила ещё днём: берёза, осина, ольха, сосна, ель, дуб, клён, ива и рябина. Всё это лежало в рюкзаке, сухое, смолистое.
Костерок разгорелся быстро. Пламя было живое, яркое, и в его свете чёрные стволы деревьев казались ещё чернее. Я достала тряпицу с кладбищенской землёй, разложила бумажки с именами по порядку.
— Первая — Вера, — сказала я вслух.
И вдруг воздух вокруг меня словно уплотнился. Стало холодно, до дрожи, до ломоты в костях. Из темноты, из-за сосен, начали выступать тени. Много теней. И среди них — те, что я видела прошлой ночью. Только теперь рядом с ними были другие. Чёрные, бесформенные, злые. Те, кто убил.
— Уходи, девка, — раздался шипящий голос прямо над ухом. — Не твоего ума дело. Ступай, пока цела.
Я не обернулась. Достала из узелка первую щепоть земли, бросила в огонь и запела. Голос мой дрожал, срывался, но я пела — те слова, что учила всю ночь. Про то, как земля принимает своих, как Господь прощает кающихся, как души обретают покой.
Тени закружились вокруг, пытаясь задушить, заморозить, прогнать. Одна из них — огромная, чёрная, с красными углями вместо глаз — бросилась прямо на меня. Я зажмурилась, но вдруг услышала злобный рык и, открыв глаза, увидела лису. Она стояла между мной и тенью, ощетинившись, и из её пасти вырывалось золотистое сияние.
— Вторую — Надежду, — выдохнула я, бросая новую горсть.
Пламя взметнулось до небес. Тени отшатнулись, завыли, но не ушли. Я чувствовала их ненависть, их голод. Они ждали ошибки.
Третья — Любовь. Четвёртая — Анна. Пятая — Мария.
С каждой новой горстью огонь становился всё ярче, всё жарче, и тени отступали всё дальше. Лиса стояла на страже, готовая вцепиться в любого, кто подойдёт слишком близко.
Шестая — Елисавета. Седьмая — Татиана. Восьмая — Ирина.
Осталась последняя, девятая. Самая главная.
— София! — крикнула я, бросая в огонь последнюю горсть земли, смешанную с бумажкой.
И тут случилось то, чего я не ждала.
Из пламени, из самого сердца костра, поднялся столб света. Он уходил прямо в небо, разрывая тьму, и в этом свете я увидела их всех — девять женщин в чёрных рясах, с сияющими лицами. Они шли вверх, держась за руки, и каждая оборачивалась ко мне, кивала, благословляла.
А внизу, у моих ног, корчились в агонии чёрные тени. Свет прожигал их насквозь, обращая в прах.
Последнее, что я увидела — лицо игуменьи Софии, склонённое ко мне, и услышала шёпот:
— Спасибо, внучка. Теперь мы дома. А ты береги себя. Ты теперь не просто Хозяйка. Ты — Воин. И враги у тебя будут сильные. Но мы поможем. Всегда.
Свет погас. Костер догорал, роняя красные угли. Лиса лизнула мою руку и устало легла рядом. Я сидела на болоте, глядя, как догорает огонь, и чувствовала невероятную, всепоглощающую пустоту. И одновременно — наполненность. Словно я сделала самое главное дело в своей жизни.
Домой мы брели на рассвете. Лиса, пошатываясь, еле переставляла лапы, и я взяла её на руки. Тяжёлая оказалась, хоть и мелкая, но я несла, прижимая к груди, чувствуя, как бьётся её сердечко — часто-часто, как у всех, кто прошёл через бой.
В избе меня ждали домовые. Они всполошились, увидев мой вид, забегали, затопили печь, натащили одеял. Я напилась горячего чаю, свалилась на кровать и провалилась в сон без сновидений.
Друзья, история обрастает новыми нитями. Профессор и аспирантка уехали, но оставили след. А в девятой части Лене приснится вещий сон — к ней явится сам купец Спиридонов. Что он скажет и как это связано с живущими в деревне? Не пропустите — подписывайтесь!
Продолжение:
📌 Подпишитесь на канал «Жизнь как на ладони»
Здесь живут тёплые и душевные истории о людях, их судьбах и чудесах, которые случаются рядом с нами. Подписывайтесь, чтобы не пропустить новые рассказы:
✨ Уже на канале:
👉 Жмите «Подписаться» и оставайтесь с теми, кто умеет слышать шёпот из-за печки!