Часть 4. Бабка Евдокия
На пороге стояла та самая старуха. Вблизи она оказалась ещё страшнее, чем издали — вся высохшая, сморщенная, как печёное яблоко, глаза запали глубоко, но из этих глазниц на меня смотрели такие живые, такие цепкие глаза, что мне стало не по себе. Чёрный платок сполз на лоб, открывая седые жидкие волосы. Пахло от неё землёй, сыростью и ладаном.
— Здравствуй, Лена, — голос у неё оказался не старческий, а удивительно молодой, даже звонкий. — Пустишь али на морозе держать будешь?
— Проходите, бабушка, — посторонилась я.
Она вошла, не разуваясь, шаркая валенками, прошла прямо к столу, села на ту же лавку, где только что сидел Степан. Сняла платок, положила палку рядом. Оглядела избу цепким взглядом, задержалась на подстаканнике, на иконах в углу, на печи.
— Агафья моя подружка была, — сказала она просто. — Вместе в девичестве в лес по ягоды ходили, вместе парней любили. Она замуж вышла, я в девках осталась. Так и жили. А как силу в себе почуяли, так и вовсе неразлейвода стали. Ты, значит, настой-то приняла?
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. От этой бабки исходила такая мощь, что домовые даже носа не казали.
— Молодец, — кивнула Евдокия. — Правильно сделала. Дар не хоронят, даром живут. Агафья тебя давно примечала, да всё боялась раньше времени открывать. Городская ты, думала, сбежишь, испугаешься. Ан нет, осталась. Значит, судьба.
— Бабушка Евдокия, — наконец выдавила я. — А зачем вы пришли? Вы же из Залесья, это ж далеко, через лес...
— Далеко, — усмехнулась она. — Для молодых далеко, для меня — рядом. Я по лесу напрямик, полчаса ходу. А пришла я, Лена, потому что ты теперь здесь главная. Я своё отжила, уходить пора. А перед уходом всё передать надо. Всё, что знаю, что умею. Иначе уйду, и уйдёт всё в землю, никому не достанется. Агафья тебе настой дала — глаза открыла. А я тебе другое дам — знание.
Она полезла за пазуху и вытащила старую, истрёпанную тетрадь, ещё старше бабкиной. Обложка кожаная, потрескавшаяся, листы пожелтевшие, исписанные разными почерками — от старинного, с ятями, до почти современного.
— Тут, — Евдокия положила тетрадь на стол, — вся наша родовая память. От самых первых. Кто из наших знахарок был, кто ведуньей, кто просто травницу почитали. Болезни, заговоры, обряды. И самое главное — как от чёрного защищаться. От колдунов, от порчи, от тех, кто с нечистой силой дружит, да во вред людям.
Я смотрела на тетрадь, и руки сами тянулись к ней.
— А почему вы мне? Я ж вас первый раз вижу. У вас же свои дети, внуки...
Евдокия горько усмехнулась.
— Дочь у меня была. Красивая, умная. Только дар мой наотрез отказалась брать. В город уехала, выучилась на бухгалтера, замуж вышла за нерусского. Внучка растёт, и не знает ничего. А мне недолго осталось. Чую — земля зовёт. Ты, Лена, по крови нам не родня. Но по духу — своя. Агафья тебя выбрала, значит, и я выбираю.
Она протянула тетрадь через стол. Я взяла, и в тот же миг по рукам пробежал холодок, будто электрический разряд. На мгновение перед глазами мелькнули лица — много лиц, женских, старых и молодых, в платках и кокошниках, с суровыми и добрыми глазами. И все они смотрели на меня.
— Спасибо, — прошептала я.
— Не за что, — отрезала Евдокия. — Это не подарок, это ноша. Носи с честью. А теперь слушай, что скажу. Степан к тебе приходил?
— Приходил. Тоска у него по сыну. Чёрная.
— Верно, — кивнула старуха. — А знаешь, откуда тоска та взялась? Не просто от горя. Сын его, Семён, не своей смертью помер. Дружки его в армии забили. За то, что он за слабого вступился. А дело замять постарались. Семён так и лежит в земле с обидой, с неправдой. И оттуда, из могилы, зовёт отца. Не со зла, а с тоски. Хочет, чтоб правда наружу вышла.
У меня сердце упало.
— А что же делать? Степану-то как сказать? Он же не переживёт.
— А ты и не говори, — покачала головой Евдокия. — Само всё наружу выйдет. Когда он на могилку сходит, когда поплачет, тогда и откроется ему. Не словами, а сердцем. А ты ему помоги. И вот ещё что.
Она наклонилась ко мне, и голос её стал тише, хотя в избе никого, кроме нас, не было.
— В лесу, Лена, нечисто. Ты уж видела, поди, нити над лесом?
— Видела, — кивнула я.
— Не все нити добрые. Есть такие, что от болота тянутся, от старых могильников, от мест, где людей без покаяния хоронили. Там сила чёрная копится. Скоро весна, снег сойдёт, и поползёт она к людям. Ты должна будешь границу держать. Чтобы через твой дом, через твою землю ничего не пролезло. Домовые помогут, я с ними договорилась. Но и ты сама должна знать, как оберег ставить. В тетради всё написано. Прочитай, выучи.
Она встала, опираясь на палку.
— Пойду я. Дорога дальняя. А ты помни: теперь ты не одна. Ты за всех нас. За Агафью, за меня, за тех, кто до нас был. Мы в тебе жить будем, пока ты помнишь.
Я хотела её проводить, но она махнула рукой и вышла в темноту. Дверь за ней закрылась сама собой, без скрипа.
Я стояла посреди избы с тяжёлой тетрадью в руках. Из-за печки высунулись любопытные мордочки домовых.
— Ну, Лена, — сказал Старший. — Поздравляю. Теперь ты не просто Агафьина внучка. Ты теперь Хозяйка.
В печи весело затрещали дрова, будто смеялись. А я смотрела на тетрадь и понимала — это только начало.
Настоящая жизнь только начинается.
Часть 5. Лес зовет.
Начало. Ночь после ухода Евдокии я просидела за тетрадью. Старший подкладывал лучину в светец — электричество я так и не включила, боялась, что обычный свет спугнёт ту тонкую грань, что открылась мне. Да и незачем оно было. Пламя живого огня плясало на пожелтевших страницах, и буквы, выведенные разными руками, будто светились изнутри.
Тетрадь оказалась не просто сборником рецептов. Это была летопись. История женщин, живших в этих лесах триста, четыреста, а может, и больше лет. Самые старые записи были сделаны на церковнославянском, с титлами и выцветшими чернилами. Я разбирала с трудом, но Старший сидел у меня на плече и нашёптывал:
— Тут про чуму писано, как её в позапрошлом веке отваживали. А здесь — про нечисть болотную, кикимору, что детей воровала. Читай, читай, всё пригодится.
К середине ночи голова пошла кругом. Я закрыла тетрадь и выглянула в окно. Лес за огородом стоял тёмной стеной, но теперь я видела не просто деревья. Там, в глубине, пульсировали те самые нити — одни золотистые, добрые, другие мутно-зелёные, тревожные. А в одном месте, ближе к болоту, нити сплетались в чёрный клубок, от которого веяло такой тоской, что у меня сжалось сердце.
— Что там? — спросила я шёпотом.
Старший вздохнул:
— Место нехорошее. Лет двести назад там скит стоял, староверы жили. А потом пришли лихие люди, всех порешили. И игуменью, и сестёр. Не похоронили по-людски, в болоте сгинули души. С тех пор мается. Зимой ещё ничего, а как весна — просыпается.
— И что нам до того?
— А то, — Старший слез с плеча и устроился на подоконнике, — что земля наша, Лена, едина. И вся нечисть, что там копится, рано или поздно к людям потянется. К тем, кто слаб, кто в горе, кто обиду затаил. Помнишь Степана? Его тоска оттуда подпиталась. От того болота.
Я похолодела.
— Значит, мне туда идти?
— Не сейчас, — покачал головой домовой. — Рано. Сначала Степанову беду докончи, потом Евдокиины уроки выучи. А там видно будет.
Уснула я под утро, прямо за столом, уронив голову на тетрадь. И приснился мне странный сон. Будто стою я на краю болота, а из тумана выходят женщины в чёрных одеждах, с крестами на груди. Идут ко мне молча, смотрят с укором. А одна, самая старая, протягивает руку и говорит: «Помоги, внучка. Истомились мы».
Я проснулась от того, что кто-то тряс меня за плечо. Открыла глаза — в избе светло, солнце бьёт в окно, а надо мной склонился Степан. Не вчерашний, дикий, а почти спокойный, только глаза красные, видно, плакал.
— Лена, — сказал он глухо. — Я на могилку сходил.
Я села, растирая затекшую шею.
— Ну?
Он тяжело опустился на лавку, снял шапку, покрутил её в руках.
— Всю ночь там просидел. До утра. Разговаривал. Сначала сам, потом... потом будто он мне отвечать стал. Не голосом, а так... в голове. Сказал, что неправда на нём лежит, что не сам он, что... — Степан всхлипнул, кулаком размазал слезу по щеке. — Что дружки его, Генка и Серёга, которые с ним служили, они его... Они, суки...
Он не договорил, зарыдал, закрыв лицо руками. Я сидела тихо, не зная, как утешить. За печкой шебуршали домовые — сочувствовали.
— Я этих двоих знаю, — прохрипел Степан, отдышавшись. — Они в соседней деревне живут, ко мне в гости захаживали. Генка даже на Сёмкины поминки приходил, водку пил, говорил, какой он друг был замечательный... А они, значит...
— Степан Иванович, — сказала я твёрдо. — А вы уверены, что это Семён вам правду сказал, а не ваша тоска?
Он поднял на меня мокрые глаза.
— Уверен. Я ж его голос слышал. Как живого. Он просил, чтобы я их не убивал, а чтобы правду наружу вывел. Чтобы они ответили по закону. Говорит, тогда и он успокоится.
— И что вы делать будете?
Степан вытер лицо рукавом, вздохнул глубоко.
— Поеду в город, к следователю. Всё расскажу. Пусть проверяют. А если не поверят — сам к ним поеду, в душу им плюну, пусть хоть так сознаются.
— Только без драки, — попросила я.
— Без драки, — пообещал он. — Не хочу перед сыном грех брать.
Он встал, поклонился мне в пояс.
— Спасибо тебе, Лена. Бабка твоя меня спасла, и ты спасаешь. Век не забуду.
— Да я ж ничего не сделала, — смутилась я. — Только трав дала да поговорила.
— А вот это и есть главное, — сказал он. — Поговорила. Выслушала. Поверила. А больше и не надо.
Когда он ушёл, я долго сидела, глядя в окно. Домовые вылезли из укрытий, расселись по лавкам.
— Ну что, Хозяйка, — сказал Старший. — Первая победа. Теперь Степан отляжет. И чёрная пиявка с него слезет сама, когда правда наружу выйдет. А мы дальше будем готовиться.
— К чему готовиться? — спросила я.
— К весне. К половодью. К тому, что из болота полезет, — он понизил голос до шёпота. — И к гостям, которые не за добром придут.
Я вспомнила сон про женщин в чёрном.
— Старший, мне сон был. Монашки из болота просили помощи.
Домовой замер, переглянулся с остальными.
— Значит, время подходит. Они тебя выбрали. Не мы, не Евдокия, а они. Те, кто двести лет мается. Это, Лена, не шутки. Это самый главный твой урок будет. Если сможешь им помочь — сила твоя в десять раз возрастёт. Если нет — сама там останешься.
— А что надо сделать?
— В тетради есть. Найди запись про заложных покойников. И про обряд освобождения. Только не одна пойдёшь. Я с тобой. И ещё кое-кто.
— Кто?
Вместо ответа он махнул лапкой в сторону окна. Я выглянула. По тропинке от леса бежала лиса. Рыжая, пушистая, с белым кончиком хвоста. Добежала до калитки, села и уставилась на дом. Прямо мне в глаза.
— Это что? — прошептала я.
— Это, Лена, твой лесной провожатый. Евдокия её прислала. Теперь она с тобой будет. Корми её, разговаривай. Она понимает.
Я вышла на крыльцо. Лиса не убежала, только голову склонила набок, будто спрашивала: «Ну что, готова?»
— Подожди немного, — сказала я ей. — Дай с тетрадью разобраться.
Она тявкнула, вильнула хвостом и скрылась в кустах.
А я вернулась в избу, заварила крепкого чаю с мятой и раскрыла тетрадь на том месте, где было написано крупными буквами: «Об избавлении душ, во грехе и без покаяния погибших».
Снаружи смеркалось, но я уже не боялась. Я чувствовала: всё, что происходит, — правильно. И бабка Агафья, и купец Спиридонов, и домовые, и Евдокия, и эта лиса — все они вели меня к чему-то большому. К тому, ради чего я и родилась на свет.
Настоящая жизнь только начиналась. И она будет страшной. Но я готова.
Нажмите на ссылку ниже, чтобы прочитать рассказ ⬇️
Друзья, мы с вами прошли уже полпути к первой тайне. Если вам отзывается эта история — поделитесь ею с друзьями, а лучше подпишитесь, чтобы не пропустить кульминацию. В шестой части Лена отправится на болото в полнолуние. Что её там ждёт — встреча с прошлым или битва с тьмой? Скоро узнаем!