— Я не собираюсь гробить отпуск из-за твоего упрямого деда! Или я еду завтра, или остаюсь тут вообще без жены! Выбирай!
Я так и застыла у плиты с половником в руке.
На кухне пахло жареным луком, в кастрюле доходил борщ, а в дверях стоял мой муж Вадим — красный, взмыленный, с мятой рубашкой, как будто не с работы пришёл, а с драки.
— Ты сейчас серьёзно? — спросила я.
— Абсолютно. Мне осточертело всё, слышишь? Дом, магазин, работа, вечные проблемы. Я - не лошадь. Я - человек!
— И поэтому ты собираешься бросить больного отца?
— У него всего лишь спина. Не инфаркт.
Он швырнул ключи на тумбочку так, что с неё упала расчёска.
* * * * *
Я из тех женщин, про которых потом говорят: “Ну надо же, терпела-терпела — и как отрезало”.
Хотя на самом деле всё не “так”. Всё копится медленно.
Сначала ты уступаешь по мелочам.
Не покупаешь платье, потому что мужу “сейчас не до трат”.
Отказываешься от хорошей работы, потому что “далеко ездить и дома всё встанет”.
Молчишь, когда он называет твои желания капризами, а свои — мужскими решениями.
Потом привыкаешь.
Я привыкла.
Когда после потопа сверху Вадим выбрал самые дешёвые обои, хотя я мечтала о других, я промолчала.
Когда меня звали в бухгалтерию на приличную зарплату, а он сказал:
— Ты с ума сошла? Будешь по два часа туда-сюда мотаться, а дома кто?
я осталась в ближайшем магазине, где платили меньше, зато я “всё успевала”.
Даже сейчас противно вспоминать, как я сама себя уговаривала: зато муж спокоен, зато семья цела.
Отпуск у нас должен был быть первым за два года.
Сын уже учился в другом городе, дома стало тише, и мне вдруг так захотелось просто лечь где-нибудь у воды и не думать ни о котлетах, ни о ценниках, ни о том, что завтра снова на кассу.
Инициатором был как раз Вадим.
— Всё, Марин, иначе я сдохну, — заявил он однажды вечером. — Или море, или санаторий, но я должен выдохнуть.
— У нас же отцу твоему обещали на даче помочь.
— К чёрту эту дачу, — отрезал он. — Мне сейчас важнее не лук полоть, а голову не потерять.
Я тогда даже пожалела его. Он правда выглядел измученным.
Купили путёвки в санаторий у озера. Собрали чемоданы. Я на работе отпуск выбила, хотя у нас продавцов вечно не хватало.
Оставалось два дня до отъезда, когда позвонил Николай Петрович — отец Вадима.
— Мариш, ты только не пугайся, — сказал он таким голосом, что я сразу села. — Что-то меня скрутило. Разогнуться не могу.
— А Вадиму звонили?
— Звонил. Недоступен.
— Он в магазин вышел, телефон дома забыл. Сейчас приедем.
Когда муж вернулся с пакетом, я ещё не успела договорить, а он уже скривился.
— Только этого не хватало.
— Твоему отцу плохо.
— Да понял я. Но почему именно сейчас? Почему всегда всё в последний момент?
Это “почему именно сейчас” я запомнила особенно. Будто старик нарочно подгадал приступ под его чемодан.
У свёкра дверь была не заперта.
Он стоял у кухонного стола, вцепившись в подоконник, согнутый так, что я испугалась — вдруг и правда что-то серьёзное.
— Ой, ребята... простите... — шептал он. — Неудачно ведро поднял.
— Батя, ну ёлки-палки, — начал Вадим. — Мы ж через два дня уезжаем!
Я так на него посмотрела, что он замолчал.
Полезла за аптечкой, нашла ампулы, шприцы, мазь. Я когда-то на курсах сестринского дела училась, уколы делать умела. Через полчаса Николай Петрович уже смог лечь на диван.
Он всё извинялся.
— Была бы Нина жива, — говорил он про свою покойную жену, — я бы вас не дёргал.
А у меня только ком в горле стоял. Потому что человек действительно стыдился быть обузой. А родной сын рядом дышал так, будто его личный праздник испортили.
Дома мы поругались и довольно серьезно.
— Завтра съездим ещё раз, — сказала я, снимая фартук. — Надо еды приготовить ему на пару дней хотя бы.
— Ты вообще себя слышишь? — взорвался Вадим. — У нас поезд послезавтра!
— И что?
— То, что я не собираюсь весь отпуск с тазиками и уколами вокруг него бегать!
— Весь отпуск никто не собирается. Может, ему завтра легче станет.
— А если не станет?
— Значит, останемся.
Он даже рассмеялся от злости.
— Вот оно что. То есть ты уже всё решила.
— Я решила, что старика нельзя вот так вот бросить.
— А меня, значит, можно?
Вот это он сказал с таким видом, будто я лично его предаю.
— Тебя никто не бросает. Речь о твоём отце.
— Нет, Марина. Речь о том, что в этом доме мои желания опять последние.
Как будто он не жил все эти годы так, что под него подстраивались все.
На следующий день Николай Петрович лучше не стал.
До туалета еле дошёл, чайник поднять не мог, руки трясутся. Холодильник пустоват: кусок сыра, полбанки сметаны, яйца и кастрюля вчерашней картошки.
Я сварила ему куриный суп, протёрла пол на кухне, сменила постель. Вадим в это время ходил с лицом человека, которого заставили разгружать кирпич.
— Марин, может, скорую? — спросил свёкор.
— Вы же сами не поедете.
— Не поеду, — честно признался он. — В больнице я с ума сойду.
По дороге домой я ещё надеялась, что муж остынет.
Но он только мрачнел.
— Я еду в любом случае, — сказал он вечером, складывая майки в чемодан. — С тобой или без тебя.
— То есть тебе всё равно?
— Мне не всё равно на себя.
Утром я проснулась одна.
На стуле не было его куртки. Чемодан исчез. На столе лежала бумажка:
“Не звони. Я должен отдохнуть.”
Я сидела на кухне в халате, смотрела на эту бумажку и чувствовала не слёзы даже, а какое-то тупое онемение.
Потом позвонил Николай Петрович.
— Мариш, прости, что с утра... мне бы воды...
И я поехала к нему.
Первые дни отпуска я жила как между домами.
С утра — к свёкру. Укол. Завтрак. Аптека. Суп. Стирка.
Днём — домой, быстро поесть самой.
Вечером — снова к нему. Помочь дойти до ванной, сменить постель, померить давление.
От его квартиры пахло лекарствами, мазью для спины и старым бельём, которое давно пора выбросить, да всё жалко было. На табуретке в коридоре стояли стоптанные тапки, на холодильнике лежали неоплаченные квитанции, а на кухне в сахарнице закаменел сахар.
Сын звонил из другого города.
— Мам, а папа где?
Я врала сначала:
— Отдыхает.
— Без тебя?
— Так получилось.
Он помолчал.
На шестой день мне позвонила Татьяна — жена давнего друга Вадима.
— Марин, ты только не пугайся... Можно один вопрос? Вы с Вадиком развелись?
— С чего ты взяла?
Она замялась.
— Да мы тут в санатории его видели. Он не один.
— В каком смысле?
— С женщиной. Молоденькой такой. Они за руку ходили. Мы решили, может, вы расстались... неудобно было подходить.
Я после звонка минут десять просто сидела на кухне у свёкра и смотрела на остывший чай.
Николай Петрович сразу понял, что что-то случилось.
— Марина, говори.
— Не надо вам это...
— Говори!
Я сказала.
Он сначала побледнел. Потом так стукнул кулаком по подлокотнику дивана, что я испугалась за его давление.
— Вот же паскуда! — выдохнул он. — Это ж надо... Я лежу тут как мешок, ты мне ложку подаёшь, а он там баб щупает?
Мне было так стыдно, будто изменили не мне, а я сама в этом участвовала.
Вадим взял трубку только один раз.
— Что тебе? — спросил раздражённо, будто я его от дела отрываю.
— Мне? Это ты мне скажи, кто с тобой там?
Пауза. Потом смешок.
— Ну началось. Тебе, как всегда, кто-то что-то напел.
— Не ври.
— Марин, не выноси мозг. Я приеду — поговорим. Сейчас не до этого. И вообще, могла бы хоть раз дать мне пожить спокойно.
После этого я больше не звонила.
К концу второй недели Николай Петрович уже вставал сам и даже ковылял до кухни без моей руки.
Однажды, пока я чистила ему картошку, он сказал:
— Марин, а чего ты до сих пор на своей кассе сидишь?
— Привыкла уже.
— Не ври. Ты не привыкла. Тебя Вадим туда посадил, потому что он так хотел.
Я промолчала.
— Валентина моя всегда говорила: “Маринка у нас золотая, только мягкая слишком”. А мягких, дочка, мнут первым делом.
И опять — в точку.
Потому что из всех людей именно старик, которого сын счёл обузой, увидел меня яснее всех.
Отпуск закончился. Я вышла на работу и одновременно сходила на собеседование в ту фирму, куда меня когда-то звали.
И знаете что? Меня взяли!
Когда я сообщила об этом Николаю Петровичу, он аж прослезился.
— Вот и правильно. Хватит тебе у прилавка жизнь простаивать.
А через неделю явился Вадим.
Побритый, загорелый, с новой футболкой и чужим запахом сладких духов.
— Нам надо поговорить, — сказал он, проходя в квартиру так, будто ничего не случилось.
— Говори.
— Я хочу развода.
Я даже не удивилась.
— Хорошо.
Он моргнул.
— И всё?
— А что ты ждал? Что я на колени упаду?
Вот в этот момент ему стало по-настоящему не по себе. Он даже глаза отвёл.
Потому что, видимо, ждал слёз, скандала, мольбы. А получил пустоту.
Развелись мы быстро.
Квартира была моя, добрачная, тут он ничего поделать не мог. Но, как выяснилось, он приехал не только за свободой.
Через пару дней Николай Петрович сам позвонил мне и сказал:
— Марин, приходи. Тут сыночек мой наведывался.
Я застала его злого, но даже как будто посвежевшего.
— Представляешь, — сказал он, едва я вошла, — заявился и с порога: “Отец, мне нужна моя доля. Я новую жизнь начинаю”.
— И что вы?
— А я ему сказал: пока я жив, никакой доли у него нет. И ещё сказал, что всё, что у меня есть, я перепишу на тебя и на Андрея.
Я аж растерялась.
— Николай Петрович, не надо.
— Надо, — отрезал он. — Ты мне роднее оказалась...
Потом вздохнул и уже тише добавил:
— Стыдно мне, Марина. Очень. За него. За себя. За то, что не разглядел.
Жаль было старика до слёз.
* * * * *
Через месяц до меня дошли новости.
Та самая женщина из санатория, ради которой Вадим всё разрушил, быстро выяснила, что ни квартиры у него нет, ни особых денег, ни отцовской дачи ему не светит. И так же быстро нашла себе другого — какого-то директора овощебазы.
Вадим ещё попробовал сунуться ко мне.
Пришёл вечером, стоял на лестничной клетке с пакетом вина, как будто мы с ним поругались из-за пустяка.
— Марин, может, не будем чужими?
— Мы не чужие. Мы бывшие.
— Я ошибся.
— Ты не ошибся. Ты выбрал.
Он хотел ещё что-то сказать, но в этот момент из комнаты вышел наш сын, как раз приехавший на выходные.
Посмотрел на отца и очень спокойно сказал:
— Мам, закрывай дверь. А то опять время зря потратишь.
И мне, и Вадиму от этой фразы стало жарко. Только мне — от боли, а ему, кажется, от стыда.
Я закрыла дверь.
Спокойно. Без крика.
А потом долго стояла в прихожей, держась за ручку, и вдруг поняла, что впервые за много лет не боюсь завтрашнего дня.
На тумбочке лежал мой пропуск в новую фирму. На вешалке висел мой светлый плащ. Из кухни пахло шарлоткой, которую мы с сыном состряпали к чаю для Николая Петровича.
Если вам нравятся такие житейские рассказы — подписывайтесь на “Бабку на лавке”. Здесь такого добра много, и новые драмы появляются каждый день!
Приятного прочтения...