«Ключ от пепла». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 6. Пироги и сплетни
Вера не сомкнула глаз до утра. Тишина в доме после пережитого казалась обманчивой, наполненной невысказанными вопросами, которые давили на виски тяжелее любой думы. После того, как увезли тело Петровны, и как Воронцов с нарядом из района прочесал лес и не нашел никого, а потом все разошлись и разъехались по домам, она сидела у печи и смотрела на огонь. Кочерга лежала рядом – на всякий случай. Огонь потрескивал, отбрасывал пляшущие тени на бревенчатые стены, и в этом танце Вере чудились то чьи-то силуэты, то неясные знаки, которых она не умела читать.
Мысли роились в голове, как потревоженные пчелы, – безостановочно, тяжело, с гулом, от которого не получалось отмахнуться. Два убийства за два дня. Два мертвых человека, которые имели отношение к одной и той же истории. Павел Павлович – потомок Строгановых, искавший правду, приехавший в глушь с надеждой восстановить справедливость или хотя бы прикоснуться к забытому родовому следу. Петровна – возможно, потомок доносчика, убитая, когда правда начала всплывать на поверхность, словно коряга из темной воды. Слишком много совпадений для одной недели, ужасно плотно сплелись нити прошлого и настоящего, чтобы это могло быть случайностью.
Но кто убийца? Кто-то из деревни. Кто-то, кто знал и боялся разоблачения больше, чем боялся кары за совершенное ранее преступление. Кто-то, кто готов убивать снова, чтобы сохранить тайну, въевшуюся в местную историю, как ржавчина в старый инструмент.
Вера перебирала в уме всех соседей, словно пересчитывала четки, надеясь, что один из шариков окажется не таким, как остальные. Баба Маша – старая, добрая, но кто знает, что у нее на уме? Что сокрыто за этой внешней простотой и говорливостью? Михалыч – у него нашелся мотив: его дед был доносчиком, и если бы правда вышла наружу, на семью легло бы пятно, которое не смыть и через поколения. Но он сам принес шкатулку и отдал ключ, не прятал, не юлил, хотя мог бы. Зачем убийце так рисковать, выставляя себя напоказ, привлекая внимание именно к тому предмету, который способен пролить свет?
Иван Петрович – молчаливый, всегда готовый помочь, но слишком уж правильный. В его аккуратности и предупредительности чувствовалась выверенная дистанция, за которой могло скрываться что угодно. Может, маска преступника? А может, кто-то, кого Вера еще не знает? В деревне пятнадцать человек, она видела далеко не всех, и за каждой закрытой калиткой могла обнаружиться своя правда, боль и страх перед тем, что извлекут на свет из-под слоя золы.
Под утро она задремала прямо в кресле, укутавшись в плед, и провалилась в сон без сновидений – тяжелый, давящий, из которого не хотелось выныривать. Проснулась от стука в дверь – осторожного, но настойчивого, такого, что не услышать было невозможно, даже сквозь усталость. Сердце ухнуло в пятки, сжалось в комок. Вера схватила кочергу и подошла к двери, стараясь ступать бесшумно, хотя половицы все равно предательски скрипели.
– Кто там? – спросила она, не приближаясь к двери.
– Я, баба Маша. Открывай, девонька.
Вера отодвинула засов, чувствуя, как напряжение по-прежнему сковывает плечи. На пороге стояла баба Маша с большой корзиной в руках, перевязанной чистой тряпицей. Из корзины пахло так, что у Веры свело скулы – сдоба, ваниль, яблоки, корица, что-то еще теплое и домашнее, от чего защипало в носу.
– Справляться надо, – сказала баба Маша, проходя в дом и оглядываясь со строгой хозяйственностью. – Горе горем, а жить надо. Будешь пироги печь.
– Я? – Вера растерянно моргнула, все еще не до конца проснувшись. – Я не умею. Никогда не пробовала.
– Научу. Пошли на кухню.
И Вера пошла, потому что спорить с бабой Машей было бесполезно.
Соседка хозяйничала на кухне так, будто прожила в этом доме всю жизнь – каждое движение было экономным, без лишней суеты. Достала муку, яйца, масло – все принесла с собой в аккуратных узелках и баночках. Нашла миску, скалку, противень на полке, где они, казалось, ждали именно этого часа.
– Тесто ставим первым делом, – командовала она, и Вера слушалась безоговорочно. – Дрожжевое. Оно подходить должно, времени много надо. А пока подходит, разговор говорить будем.
Вера послушно смешивала ингредиенты, слушая указания, следила за температурой воды, за консистенцией. Руки делали одно, голова думала о другом, но постепенно процесс захватил ее целиком, не оставляя места для тревожных возвращений к убийствам и подозрениям. Было в этом что-то успокаивающее – месить тесто, чувствовать, как оно оживает под пальцами, как становится теплым и податливым, как начинает дышать и тянуться следом за ладонями.
– Ты про Петровну думаешь? – спросила баба Маша, присаживаясь на лавку и вытирая руки о фартук.
– Думаю, – призналась Вера, не отрываясь от теста. – Не получается по-другому.
– И правильно. Я тоже думаю. Всю ночь не спала, ворочалась. Все в голове крутится, как колесо, стопора не найдет.
– И что накрутилось?
Баба Маша помолчала, собираясь с мыслями, перебирая что-то в памяти с осторожностью человека, который знает, как легко разрушить чужую жизнь неосторожным словом.
– Петровна моей матери племянницей приходилась. Двоюродной. Мы с ней не особенно близки были, но родня все же. Я ее мать помню – тетку Клаву. Та еще была женщина. Себе на уме, язык острый, никому спуску не давала, но при этом ни с кем по-настоящему близко не сходилась.
– Она из Строгановки?
– Нет, она из соседней деревни, из Ключей. Но замуж вышла сюда, в Заречье. А вот ее мать – та да. Та из Строгановки была. И, говорят, перед самым пожаром оттуда уехала. Чудом спаслась, как тогда говорили.
Вера насторожилась, руки на секунду замерли.
– Спаслась? Откуда?
– А никто не знает. Молчала всю жизнь, как воды в рот набрала. И Петровне наказывала молчать, не выносить сор из избы. Но перед смертью, говорят, исповедовалась попу. А уж поп – язык без костей, конечно, рассказал кому-то из своих, те – дальше. Так и пошла молва, что знала тетка Клава что-то про тот пожар. Может, даже видела, кто поджигал, может, слышала что перед тем, как уходить.
– И вы думаете...
– Я ничего не думаю. Я вспоминаю. Петровна вчера днем ко мне заходила. Взволнованная такая, не в себе. Спрашивала, о чем Павел Павлович с тобой говорил, что про Строгановку узнал. Я отмахнулась, сказала, что ничего особенного, так, разговоры. А она не отставала, все ходила вокруг да около. Все выпытывала, не находили ли чего в лесу или у кого из соседей.
– И вы сказали?
– Сказала про шкатулку. Что у Михалыча есть. И про ключ. Она как услышала – аж побелела, лицо переменилось. Спросила, где ключ искать. Я говорю: не знаю, старик не успел сказать. А она: а может, нашли уже? Я говорю: не знаю, у Михалыча спроси. Она и ушла. Больше я ее не видела до вечера.
Вера слушала и понимала, что кусочки начинают складываться в рисунок, пусть пока смутный, но уже различимый. Петровна узнала про шкатулку. Испугалась, правда выйдет наружу, и всплывет то, что поколения хранили в молчании. Может, попыталась найти ключ первой, опередить всех, кто мог бы открыть ящик. Может, даже убила Павла Павловича, чтобы он не мешал, не копал дальше, не вытаскивал на свет то, что должно было остаться под пеплом. Но тогда кто убил ее саму? Кто перерезал эту нить прежде, чем она успела что-то сделать или сказать?
– Баба Маша, а у Петровны были дети? Муж?
– Муж давно помер, лет десять назад. Спился, говорят, или от болезни – уже и не вспомнить толком. А дети... был сын. Только он не здесь живет. В городе, в районном центре. Редко приезжает, на праздники большие, и то не каждый год. Мы его и не знаем почти, чужой он тут.
– Сын, – задумчиво повторила Вера, перебирая в голове эту новую ниточку. – А он не мог... ну...
– Приехать и убить? – баба Маша покачала головой, и в этом движении была уверенность многолетнего знания местных порядков. – Зачем? Он тут ни при чем, ему от нашей деревни ничего не нужно. Он вообще от всего деревенского открещивается, как вырвался. Как мать померла – заберет, наверное, дом и продаст, земли сдаст или бросит. Ему тайны наши до лампочки, у него своя жизнь.
– А если нет? Если он знал? Если мать ему рассказала, передала то, что знала бабка?
Баба Маша пожала плечами, и в этом жесте сквозило сомнение.
– Может быть. Всякое может быть. Но он не приезжал. Я бы знала, у нас тут каждая машина на счету, каждый чужой за версту виден. Если б сын Петровны объявился, мы б услышали.
Вера вздохнула, возвращаясь к тесту. Снова тупик, опять вопросы без ответов. Она посмотрела на миску – тесто подошло, увеличилось вдвое, покрылось пузырчатой сеткой, дышало теплом и жизнью.
– Что дальше? – спросила, чувствуя благодарность за то, что сейчас есть дело, не требующее разгадок.
– А дальше пироги лепить, – баба Маша встала, подошла к столу, поправила фартук. – Смотри и учись. Руки заняты – голова отдыхает. Это закон.
Она ловко, сноровисто отщипывала кусочки теста, раскатывала их скалкой почти без усилий, раскладывала начинку – яблоки с сахаром, капусту с яйцом, картошку с грибами, все из своей корзины. Вера повторяла, сначала неуклюже, с заминками, потом все увереннее, чувствуя, как пальцы запоминают движения.
– Хорошо идет, – похвалила баба Маша, наблюдая со стороны. – Руки у тебя правильные. Не брезгливые.
– А должны быть брезгливые?
– У городских часто. Они к тесту не привыкшие, оно им кажется чужим, липким. А ты молодец. Чувствуется, что с толком взялась.
Вера улыбнулась впервые за два дня – неуверенно, но тепло. Странно, но возня с пирогами действительно успокаивала. Отвлекала от тяжелых мыслей, возвращала в настоящее. Давала ощущение, что жизнь продолжается, несмотря ни на что, несмотря на смерть и страх.
Они лепили пироги, ставили в печь, доставали готовые – румяные, душистые, с золотистой корочкой. К обеду вся кухня была заставлена противнями и тарелками. Пахло так, что слюнки текли, и даже привычная тревога отступила перед этим простым, живым ароматом.
– Ну вот, – баба Маша вытерла руки о фартук, оглядывая результаты их трудов с удовлетворением. – Теперь зови соседей. Чай пить будем.
– Что? – Вера опешила, не сразу поняв смысл слов. – Каких соседей?
– Всех. Кто придет. Так положено. Когда горе – вместе горюют. Когда радость – вместе радуются. А пироги – это повод собраться, передохнуть.
– Но там убийца может быть, – прошептала Вера, оглядываясь на дверь.
– Тем более, – кивнула баба Маша, и в глазах ее мелькнуло что-то жесткое, решительное. – Посмотрим на него. Или на нее. В глаза заглянем. Может, что и увидим, чего раньше не замечали.