Гроза, что собиралась весь день, разразилась только к вечеру. Сначала ветер пригнал тяжёлую тучу, закрывшую полнеба, потом полыхнула молния, и дождь хлынул стеной — шумный, весёлый, с градом, который барабанил по крыше, будто кто-то рассыпал горох.
Антон ушёл за час до дождя, и Степанида сидела у окна, глядя, как потоки воды размывают дорогу, как пригибаются к земле подсолнухи за огородом. На столе в глиняной кружке стояли ромашки — он оставил их, когда уходил, сказав: «Пусть порадуют вас».
Она смотрела на цветы и думала. О том, что Анна Петровна права в своём беспокойстве. О том, что деревенские уже судачат. О том, что она старше. О том, что двадцать лет она была верна памяти Михаила, и вот теперь…
«Господи, — прошептала она, глядя на фотографию мужа на стене. — Прости меня, если я грешна. Но не могу я больше одна. Не могу».
На фотографии Михаил улыбался, молодой, весёлый, с чубом, выбивающимся из-под пилотки. Она смотрела на него долго, потом перевела взгляд на ромашки. И вдруг поняла: Михаил никогда не приносил ей цветов. Был он хороший, добрый, работящий, но цветы… не до них было в те короткие месяцы их совместной жизни.
Антон принёс. И это было важно.
***
На следующее утро дождь кончился, но небо ещё хмурилось. Степанида вышла во двор проведать хозяйство, и первое, что увидела, — Антона, сидящего на лавке у калитки. Он дремал, прислонившись к косяку, в мокрой рубахе, с намокшими волосами. В руке он держал ещё один букет — на этот раз васильков, синих-синих, как его глаза в сумерках.
— Антон! — всплеснула руками Степанида. — Ты что ж, всю ночь здесь просидел?
Он встрепенулся, открыл глаза, и на лице его появилась виноватая улыбка.
— Да нет, — сказал он, вставая и отряхиваясь. — Я с утра пришёл. Думал, Вы уже встали. А Вы всё спите. Ну, я и присел.
— С утра! — ахнула она. — Так ведь дождь только что кончился! Ты промок весь! Заходи скорее, простудишься!
Она втащила его в дом, заставила снять мокрую рубаху, дала полотенце, — засуетилась у печи, разжигая огонь, чтобы вскипятить чай.
Антон сидел на лавке, закутанный в белую простыню, и смотрел, как она хлопочет. В доме пахло травами, свежим хлебом, и от этого запаха, от её суетливых рук, от тепла, которое разливалось в груди, ему стало так хорошо, как не было никогда.
— Степанида, — сказал он тихо.
Она обернулась.
— Вы не сердитесь на меня? Что я рано пришёл?
— Сердиться? — она подошла, села напротив, глядя на него внимательно. — Антон, ты мне скажи зачем ты это всё? Зачем цветы, зачем приходишь? Не понимаешь разве, что добром это не кончится?
— А чем кончится? — спросил он, и глаза его стали серьёзными.
— Ничем, — она вздохнула. — Я старая для тебя. Деревня засмеёт. Мать твоя плачет. А ты… ты молодой, тебе девок вокруг — полдеревни. Зачем тебе я?
Он молчал, глядя на неё. Потом протянул руку и осторожно коснулся её руки, лежащей на столе. Она вздрогнула, но не убрала.
— Степанида, — сказал он тихо. — Вы не старая. Вы красивая. Самая красивая. Я как увидел вас у реки, так понял — никого мне больше не надо. Мне только Вы нужны...
— Глупый, — прошептала она, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Ты просто не понимаешь, что говоришь.
— Понимаю, — твёрдо сказал он. — Я два года в армии отслужил, повидал разное. И знаю, что хочу. Я хочу Вас. Хочу за Вами ухаживать, хочу помогать Вам, хочу, чтобы Вы не плакали больше. Хочу, чтобы Вы улыбались. Вон у Вас в доме даже зеркала нормального нет, — огляделся он. — А вы такая красивая, что вам в золотой раме смотреться надо.
Степанида не выдержала, заплакала. Слёзы текли по щекам, а она улыбалась, и лицо её было прекрасным — живым, молодым, счастливым.
— Дурак ты, Антон, — сказала она сквозь слёзы. — Дурак.
— Может, и дурак, — согласился он и сжал её руку крепче. — Но Ваш дурак.
Они сидели так долго, пока чайник на печи не закипел и не начал свистеть, напоминая о себе. Степанида вытерла слёзы, встала, поставила чайник на стол. Антон смотрел на неё и улыбался.
— Степанида, — сказал он вдруг. — А можно я к вам… ну… как жених приходить буду? Ну, чтобы всё по-честному.
Она замерла с чашкой в руке.
— Антон, опомнись. Что люди скажут?
— А пусть говорят, — пожал он плечами. — Я не боюсь. Вы боитесь?
Она поставила чашку, села. Долго молчала, глядя в окно, где после дождя проглянуло солнце, и капли на листьях засверкали, как бриллианты.
— Боюсь, — призналась она тихо. — Очень боюсь.
— Чего?
— Всего. Что ты разлюбишь, что уйдёшь, что я останусь одна. Что люди меня пальцем показывать будут. Что мать твоя проклянёт.
— Не разлюблю, — сказал он твёрдо. — Не уйду. Люди… люди привыкнут. А мать… мать примет. Она добрая, просто боится за меня. А я ей скажу, что счастлив. И вы, главное, будьте счастливы. Можно?
Степанида посмотрела на него долгим взглядом. В его глазах было столько искренности, столько тепла, что она не выдержала.
— Можно, — выдохнула она, и улыбнулась, впервые за долгие годы улыбнулась так, что в комнате стало светлее.
***
В тот же день после обеда Антон пошёл к матери. Анна Петровна сидела на крыльце, перебирала фасоль, и, увидев сына, сразу поняла — случилось что-то.
— Мам, — сказал он, садясь рядом. — Я хочу с тобой поговорить.
— Говори, — она отложила фасоль, сложила руки на коленях.
— Я к Степаниде хожу. И ходить буду. Она мне нравится. И люблю я её.
Анна Петровна вздохнула, тяжело, как вздыхают, когда ожидали худшего и оно случилось.
— Антоша, — начала она мягко. — Ты подумал? Ей ведь сорок лет. Она вдова. У неё ничего нет, кроме этой халупы да коровы. А ты молодой, красивый, любая девка пойдёт.
— А мне не нужна любая, — отрезал он. — Мне она нужна.
— Она старше тебя на семнадцать лет, — напомнила мать. — Что вы будете делать через десять лет? Через пятнадцать? Она старухой станет, а ты мужик в самом соку.
— Мам, — Антон повернулся к ней, и в его глазах была такая боль, что Анна Петровна испугалась. — Не говори так. Она не старуха. Она живая, настоящая. Я с ней счастлив. Понимаешь? Я с ней, когда рядом, — счастлив. А без неё — тоска зелёная.
— А если она тебя не примет? — спросила мать.
— Приняла, — тихо сказал он. — Сегодня приняла. Я её спросил, можно ли мне быть её женихом. Она сказала — можно.
Анна Петровна замолчала, глядя куда-то вдаль, на дорогу, по которой ходили люди, на заборы, за которыми жила деревня со своими разговорами и пересудами.
— Люди засмеют, — сказала она наконец.
— А мне плевать.
— И мне, выходит, плевать? — она посмотрела на него. — Мне с этими людьми жить. Мне в глаза смотреть.
— Мам, — он взял её руки. — Ты же меня любишь? Любишь?
— Люблю, — сказала она глухо.
— Тогда пойми. Я её люблю. И если ты меня любишь, ты её примешь. Ради меня.
Она долго смотрела на него, потом заплакала — тихо, по-бабьи, утирая слёзы фартуком.
— Ох, Антоша, — прошептала она. — Ох, горе ты моё. Ну что ж с тобой делать? Видно, судьба.
Она обняла его, прижала к себе, как в детстве, и они сидели так долго, пока солнце не начало клониться к закату, окрашивая всё вокруг в золотой цвет.
***
В ту же неделю Антон пришёл к Степаниде уже не тайком, а открыто, при всех. Он шёл по деревне с букетом полевых цветов, и люди выглядывали из окон, качали головами, перешёптывались. Марья, та самая, что приходила с расспросами, стояла у своего забора и провожала его взглядом, полным злорадного любопытства.
— Ишь ты, — сказала она соседке, стоящей рядом. — На вдову позарился.
— А ты помолчи, Марья, — осадила её соседка, женщина постарше. — Не твоё дело. Может, любовь у них.
— Любовь, — фыркнула Марья. — В её-то годы.
Антон слышал эти разговоры, но шёл, не оборачиваясь. Он знал, что идёт туда, где его ждут.
Степанида встретила его на крыльце, в том самом светлом платье в синий цветочек, с алой лентой в косе. Она волновалась, но держалась ровно.
— Здравствуй, — сказала она тихо.
— Здравствуй, — ответил он и протянул цветы.
Она взяла их, улыбнулась. И весь мир перестал существовать — только они вдвоём, только эти цветы, только этот миг.
— Пойдём, чай пить, — сказала она, и они вошли в дом.
А за окном опять собиралась гроза, но теперь Степанида не боялась. Теперь она знала, что рядом есть тот, кто укроет её от любой бури.
Продолжение следует ...