Прошло две недели. Две недели, за которые деревня перемыла все косточки Степаниде и Антону, обсудила их на всех перекрестках, на лавочках у домов, в очереди за хлебом и у колодца. Говорили разное — кто с осуждением, кто с любопытством, а кто и с тайной завистью, поглядывая на Степаниду, которая вдруг словно расцвела, помолодела на глазах.
Она и сама замечала это. Каждое утро, глядя в мутное зеркало, видела не ту уставшую женщину, что привыкла встречать рассветы в одиночестве, а совсем другую — с румянцем на щеках, с блестящими глазами, с улыбкой, которая сама появлялась на губах, стоило вспомнить Антона.
Он приходил каждый день. Помогал по хозяйству — носил воду, колол дрова, чинил покосившийся забор, перебрал крышу сарая, которую давно пора было латать. Степанида сначала отказывалась, говорила: «Ты чего, я сама справлюсь», но он только отмахивался и делал по-своему. А она стояла рядом, подавала инструменты, смотрела на его сильные руки, на то, как ловко он орудует топором, и сердце её наполнялось теплом и какой-то щемящей нежностью.
Вечерами они сидели на крыльце, пили чай с травами и разговаривали. Антон рассказывал про армию, про города, где довелось побывать, про товарищей. Степанида слушала, и ей казалось, что она сама становится моложе — он приносил с собой ту жизнь, которую она почти забыла, ту, что осталась где-то до войны, до похоронки, до долгих лет одиночества.
— А вы, Степанида, — спросил он однажды, глядя на закат, который разливал по небу багряные краски, — вы раньше смеялись? Вот так, чтобы от души?
Она задумалась, провела рукой по косе.
— Смеялась, — сказала тихо. — Давно. Ещё с Мишей. Он весёлый был, всё шутки шутил. А потом… потом не до смеху стало.
— А сейчас? — он повернулся к ней, и в глазах его было что-то такое, от чего у Степаниды перехватывало дыхание.
— Сейчас? — она посмотрела на него, на его серьёзное лицо, на чёрные волосы, выгоревшие на солнце, и вдруг улыбнулась — широко, открыто, по-молодому. — Сейчас, пожалуй, снова хочется.
Антон засмеялся, и от его смеха, звонкого, мальчишеского, у Степаниды закружилась голова.
---
Анна Петровна молчала. После того разговора с сыном она не приходила к Степаниде, не звала Антона домой, но и не препятствовала. Соседки пытались вызвать её на разговор, подливали масла в огонь, но она отмалчивалась или отвечала коротко: «Сын взрослый, сам разберётся».
Но дома, оставшись одна, она часто плакала. Не от злости, а от какой-то тяжёлой, непонятной боли. Ведь она мечтала, что Антон женится на хорошей, молодой девушке, что будут у неё внуки, что дом наполнится детскими голосами. А теперь? Что ждёт её сына с этой вдовой, у которой уже ничего не будет?
Однако, присмотревшись к Степаниде, она стала замечать то, чего не видела раньше. Как та работает в огороде — споро, умело, не разгибая спины. Как у неё всегда чисто в доме, как пахнет свежим хлебом, когда проходишь мимо. Как она, выходя на улицу, не опускает глаза в землю, как раньше, а держится прямо, гордо. И на Антона смотрит так, что у самой Анны Петровны сердце замирает.
И однажды, не выдержав, она собралась и пошла.
Степанида увидела её издалека и испугалась. Стояла у калитки, перебирая в руках край передника, и ждала. Анна Петровна подошла, остановилась, долго смотрела на неё молча.
— Здравствуй, — сказала наконец.
— Здравствуйте, Анна Петровна, — ответила Степанида, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Не выгоняй меня, — сказала мать Антона и, к удивлению Степаниды, улыбнулась — устало, но мирно. — Пришла поговорить.
Они сели на лавку у крыльца. Солнце уже клонилось к закату, было тихо, только кузнечики стрекотали в траве.
— Тяжело мне, Степанида, — начала Анна Петровна. — Признаюсь. Тяжело принять. Не того я сыну ждала.
— Я понимаю, — тихо сказала Степанида. — Я бы тоже… на вашем месте…
— А ты не на моём месте, — перебила Анна Петровна. — Ты на своём. И вижу я, что он тебя любит. По-настоящему. Я в его годы так же любила. И мне никто не указ был. Так и с ним.
Она помолчала, глядя на дорогу, где в вечерней пыли играли ребятишки.
— Я присмотрелась к тебе, — продолжила она. — Ты баба добрая, работящая. Непутевой никогда не была. И если мой сын тебя выбрал… значит, так тому и быть.
Степанида смотрела на неё, не веря своим ушам.
— Анна Петровна, — прошептала она. — Вы… вы что же?
— Принимаю, — сказала та твёрдо. — Не сразу, может, но приму. Только ты, Степанида, береги его. Он у меня один. И сердце у него горячее, он весь в меня. Не разбей.
У Степаниды слёзы хлынули градом. Она хотела что-то сказать, но не смогла — только кивнула, прижимая руки к груди. Анна Петровна протянула руку, накрыла её ладонь, тёплую, шершавую от работы.
— Будем жить, — сказала она просто. — Как-нибудь.
---
В воскресенье Антон пришёл к Степаниде при параде — в новой рубахе, которую мать сшила ему к возвращению, в сапогах, начищенных до блеска. В руках он держал узелок, перевязанный бечёвкой.
— Это тебе, — сказал, протягивая.
Степанида развязала, ахнула. В узелке было зеркало — небольшое, в простой деревянной раме, но новое, чистое, не мутное, как её старое.
— Ты где взял? — спросила она, прижимая его к груди.
— В райцентре купил, — смущённо сказал Антон. — Ты же говорила, что у тебя плохо видно. Вот… чтобы видела, какая ты красивая.
Она посмотрела в зеркало и увидела себя — раскрасневшуюся, с глазами, полными слёз, с улыбкой, которую не могла сдержать. И правда, в этом новом, чистом стекле она казалась себе другой — моложе, светлее.
— Спасибо, — прошептала она. — Дурак ты мой.
Он шагнул к ней, осторожно, словно боясь спугнуть, и обнял. Степанида прижалась к его груди, чувствуя, как бьётся его сердце — гулко, сильно, в такт её собственному. От него пахло свежим деревом, табаком и солнцем.
— Степанида, — сказал он тихо, склонившись к её уху. — Я люблю тебя. Слышишь? Люблю.
Она подняла голову, посмотрела в его глаза — чёрные, горячие, бездонные — и ответила:
— И я тебя. Сама не знаю, как это случилось, но люблю.
Он поцеловал её — легко, почти несмело, но у Степаниды подкосились ноги, и она ухватилась за его плечи, чтобы не упасть. Всё внутри перевернулось, закружилось, и она поняла, что двадцать лет одиночества кончились. Навсегда.
---
А через неделю в деревне узнали новость: Антон Косарев посватался к Степаниде. Никто не видел, как это было — просто Марья, которая всегда всё замечала первой, рассказала, что видела, как Антон вышел от Степаниды рано утром, и оба они были какие-то счастливые, а у неё на руке блестело что-то — колечко, что ли.
Слухи поползли с новой силой, но теперь в них было меньше злости. Анна Петровна, которую соседки пытались вызвать на откровенность, спокойно отвечала: «Сын женится, слава богу. Хорошая женщина, работящая. Чего вам ещё?»
А Степанида, которая боялась этого дня больше всего, вдруг почувствовала, что ей всё равно. Она стояла у окна, смотрела, как Антон несёт воду в баню — они решили истопить её вечером, — и улыбалась. За спиной на столе стояли ромашки, на стене висело новое зеркало, отражая её счастливое лицо.
— Степанида! — крикнул Антон со двора. — Иди смотреть, я тут скамейку новую сколотил, на крыльцо поставим!
— Иду, — отозвалась она и вышла навстречу солнцу, навстречу новой жизни.
Над рекой поднимался туман, обещая тёплый, погожий день. Где-то вдалеке пастух играл на рожке, собирая стадо. Деревня просыпалась, и в этом утреннем мире, полном звуков и запахов, было место для любви — даже той, что пришла так поздно. Может быть, именно поэтому она была такой сильной.
Продолжение следует ...