I. Илья
Квартира пахла так, как пахнут все бабушкины квартиры — валерьянкой, старыми коврами и чем-то ещё, неназываемым, что Илья помнил с детства и никогда не мог объяснить. Не затхлость, не старость — просто определённый запах жизни, прожитой в одном месте долго. Он стоял в прихожей и не двигался. Уже минут десять.
Мама позвонила в пятницу вечером: «Илюша, надо разобрать. Я не могу одна, ты же понимаешь». Он понимал. Приехал в субботу с утра — взял два дня, перенёс встречу с клиентом, купил в супермаркете большие чёрные мешки для мусора. Теперь стоял и смотрел на вешалку у двери.
Там висело её пальто — синее, с потёртым воротником и пуговицами, которые она перешивала дважды. Он помнил это пальто сколько себя помнил. Казалось, оно было здесь всегда — раньше него, до него. Рядом — дедов шарф, серый, мохеровый. Дед ушёл пять лет назад. Шарф она так и не убрала.
Илья повесил свою куртку рядом. Прошёл на кухню.
На плите стояла кастрюля — чистая, пустая, перевёрнутая вверх дном. На подоконнике — герань в трёх горшках, земля сухая: никто не поливал уже недели три. И там же, рядом с геранью, — ваза с мандаринами. Много, целая горка, ярко-оранжевые на фоне серого декабрьского окна. Один лежал отдельно, укатился на край подоконника.
Илья смотрел на них долго. Потом вспомнил: он должен был приехать на Новый год. Позвонил в начале декабря, сказал — приеду, бабуль, точно приеду. Потом навалился проект, потом заказчик поменял концепцию, потом просто не успел. Написал сообщение: «Не получается в этот раз, прости, на следующий». Она ответила: «Ничего, Илюша, работай».
Следующего раза не случилось.
Он поставил чайник автоматически, не думая, и пошёл в комнату. Начал с очевидного: книжный шкаф у стены. Книги советские, зачитанные до белых корешков — Пикуль, Дрюон, Ажаев, Паустовский. Стопки старых журналов «Работница» и «Здоровье», перевязанные верёвкой. На средней полке — фарфоровые слоники в ряд, семь штук, от большого к маленькому. Он помнил, что в детстве переставлял их и она ругалась.
В нижнем ящике шкафа — документы в папках, фотографии в конвертах, старые письма, связанные резинкой. И там же, под всем этим, — толстая тетрадь в клетчатой обложке, с резинкой поверх. Он вытащил её, не зная зачем. Просто вытащил.
На первой странице — дата. Пять лет назад. Через месяц после того, как деда Коли не стало.
II. Вера
Коля, не знаю зачем пишу. Наверное, потому что говорить вслух одной — это уже совсем другое. Соседка Люся говорит сама с собой на кухне, я слышу через стену по вечерам. Мне её очень жалко. Не хочу так. Поэтому пишу — это другое, это не считается.
Сегодня сварила суп. Сварила на двоих по привычке — полную кастрюлю. Потом смотрела на неё и не знала, что делать. Съела одну тарелку, потом ещё одну через силу. Остальное вылила. Прости. В следующий раз сделаю меньше.
В следующий раз сделала столько же. Руки сами.
Коля, ночью было плохо. Не в том смысле что плохо — просто не спала. Лежала и слушала квартиру. Квартира другая стала — звуки другие. Раньше ты кашлял в соседней комнате, или вставал за водой, или просто дышал — я слышала. Теперь тихо. Я не знала, что привыкла к этим звукам, пока они не кончились.
Утром встала, сварила кофе. Налила две чашки — опять автоматически. Вылила одну. Подумала: надо как-то перестроиться. Потом подумала: зачем, я не машина, сорок лет одно — теперь вдруг другое.
Звонила Надя из Самары, твоя племянница. Говорила долго — про своих детей, про болезни, про соседей. Я слушала и думала о другом, потом устала и стала думать ни о чём. Ты тоже не очень её любил слушать, помнишь? Делал вид, что читаешь газету. Газета была вверх ногами. Я это видела, но не говорила. Ты был такой смешной.
Приходила Нина с третьего этажа, принесла пирог. Я сказала — спасибо, не надо было. Она сказала — ну как же. Посидела час, говорила о чём-то, я кивала. Хорошая она, Нина. Только я всё равно устала и ждала, когда уйдёт. Потом ушла — и стало ещё тише. Вот такая я благодарная.
III. Илья
Чайник закипел на кухне — он не заметил. Встал, налил в чашку, положил пакетик чая, вернулся на пол к шкафу. Сел, прислонившись спиной к деревянному боку, и читал дальше.
Почерк у неё был мелкий, ровный, без наклона — такой почерк бывает у людей, которые всю жизнь много писали от руки. Бухгалтерия, ведомости, накладные. Он помнил, как в детстве смотрел, как она что-то подсчитывает на листочке, — быстро, чётко, колонки цифр ровные, как по линейке.
Записи шли через день, иногда реже — два-три раза в неделю. Короткие и длинные, про разное. Про погоду. Про соседку Люсю, у которой то болит нога, то протекает кран, то приезжает внук из Воронежа и она три дня только про него и говорит. Про телевизор — она смотрела сериалы и периодически объясняла деду, кто там кому кем приходится, судя по записям, очень подробно. Про цены в магазине, которые её возмущали. Про то, как ходила в поликлинику и три часа просидела в очереди к терапевту, а он принял за семь минут и ничего не сказал нового.
Это не было дневником. Это был разговор. Обычный вечерний разговор — такой, какой они, наверное, вели каждый день сорок лет. Он просто теперь шёл в одну сторону.
Илья читал и думал, что плохо знал эту квартиру. Бывал здесь часто в детстве — каждые каникулы, иногда и просто так, на выходные. Дед учил его играть в шашки — в шахматы не успел, всё откладывал. Бабушка кормила. Не просто кормила — это было целое мероприятие: сначала суп, потом "существенное", потом чай с пирогом, и попробуй откажись, она не обижалась, но смотрела так, что отказываться было невозможно.
Потом он вырос, поступил, переехал, завертелось. Приезжал реже. Потом ещё реже. Потом — только по поводу: день рождения, Новый год, иногда просто «надо было, давно не был». Всегда с тортом, всегда ненадолго, всегда с ощущением, что надо приехать снова, скоро, нормально, не на бегу.
Скоро так и не наступило.
Он перелистывал страницы и искал — сам не зная что. Потом нашёл.
IV. Вера
Коля, Илюша звонил в среду. Голос усталый — я всегда слышу, когда он устал, хотя он никогда не говорит. Рассказывал про работу: что-то там с проектом, заказчик переделывает, сроки горят. Я не очень поняла детали, но слушала внимательно. Он думает, что я не понимаю. Я не всё понимаю, это правда. Но я слушаю.
Спросил, как я. Я сказала — хорошо. Он сказал — ну и отлично. И перешёл обратно к своему проекту. Я не обиделась. Ты тоже так делал — спрашивал «как ты» и уже знал ответ заранее. Это не плохо. Просто привычка.
Соседская внучка Таня, умная девочка, учится на программиста, показала мне его сайт. Там его работы: плакаты, обложки для книг, ещё что-то с буквами. Я долго смотрела. Красиво, Коля. По-настоящему красиво, не просто так говорю. Он талантливый. Я думаю — в тебя. Ты тоже умел руками: помнишь, какой шкаф сделал на даче? Все соседи приходили смотреть.
Илюше я не сказала, что смотрела сайт. Постеснялась. Не знаю чего именно. Наверное, того, что он спросит, как нашла, кто показал, и придётся объяснять. А объяснять неловко: бабка лазит по интернету, смотрит на внука издали. Со стороны это, наверное, смешно.
Мне не смешно.
V. Илья
Он отложил тетрадь. Встал, подошёл к окну.
За стеклом был декабрь — серый, тихий, с мокрым снегом, который не держался на асфальте и таял сразу. Двор внизу пустой: только кошка шла вдоль забора, поднимая лапы высоко, брезгливо.
Она смотрела его сайт. Это было странно — не плохо, просто странно, неожиданно. Он представил её за чужим компьютером, рядом соседская Таня что-то объясняет, а она смотрит на экран и молчит. Почему не сказала? Он бы... что? Удивился. Обрадовался, наверное. Может быть, сказал бы что-нибудь.
Может быть.
Он вспомнил последний раз, когда был здесь — год назад, на её день рождения. Приехал с тортом, пробыл часа три. Она накрыла стол — всё все как обычно: оливье, холодец, пирог с капустой. Он съел немного, сказал, что следит за питанием. Она кивнула, не стала настаивать.
Он смотрел в телефон — был важный разговор в мессенджере с клиентом, не мог отложить. Она не делала замечаний. Они поговорили о чём-то необязательном, он помыл за собой чашку, она сказала — не надо, я сама, он всё равно помыл, поцеловал её в щёку у двери.
Больше не приезжал.
Он вернулся к тетради. Перелистал вперёд — искал ту запись про день рождения. Нашёл.
VI. Вера
Коля, Илюша приезжал на мой день рождения. Привёз торт — красивый, с кремовыми розочками, из хорошей кондитерской. Я такие не очень люблю, там крем слишком сладкий, но съела два куска и сказала, что вкусно. Зачем расстраивать.
Он смотрел в телефон — что-то важное, я не спрашивала. Ты бы, наверное, сказал ему: убери, не за столом. Я не сказала. Он взрослый, у него работа. Я рада, что он приехал вообще.
Пирог с капустой почти не ел — говорит, мучное не ест. Но один кусок взял. И потом незаметно взял ещё один, когда думал, что я не вижу. Я видела. Не сказала ничего, чтобы не смущать.
Коля, он похож на тебя в молодости. Не лицом — характером. Закрытый, но внутри мягкий. Ты тоже был такой. Я поняла это не сразу — лет через десять после свадьбы только поняла по-настоящему. Может, его я пойму раньше. Хотя уже не так много времени.
Не в плохом смысле. Просто считаю.
VII. Вера
Коля, сегодня разбирала шкаф — нашла твои рубашки. Выстиранные, сложенные. Я их стирала каждую весну, просто так, по привычке. Зачем — сама не знаю. Наверное, чтобы они не лежали брошенные. Ты не любил, когда вещи лежали без дела.
Одну рубашку оставила. Ту, клетчатую, которую ты надевал на дачу. Помнишь, ты в ней копал картошку, а я говорила — надень старую, испачкаешься. А ты говорил — эта и есть старая. И так каждый год. Сколько лет подряд — один и тот же разговор. Я тогда думала — зачем спорить об одном и том же. Теперь думаю — это и было хорошо. Одно и то же. Каждый год.
Илюша звонил в воскресенье — короткий звонок, спросил как дела, я сказала хорошо. Он сказал, что занят, но скоро приедет. Я не стала спрашивать когда. Приедет — приедет. Не надо торопить.
Хотя, Коля, иногда хочется сказать: приезжай сейчас. Не когда получится, а сейчас. Но я не говорю. Неловко. Взрослый человек — не буду ему навязываться как маленькому.
IX. Илья
Мешки для мусора так и стояли нераскрытые у двери. Илья сидел на полу уже часа полтора — чай давно остыл, за окном совсем стемнело. Он читал.
Она писала про зиму, как скользко у подъезда и управляющая компания не чистит, про весну, как первый раз вышла без пальто и постояла на солнышке у скамейки, про лето— как ездила на дачу к подруге Зине и они три дня пололи грядки и разговаривали. Про осень — как ходила в парк смотреть на листья, одна, потому что «с кем ходить, все заняты, а одной тоже хорошо».
Одной тоже хорошо. Он читал эту фразу дважды.
Потом нашёл запись, которая была длиннее остальных. Дата — три года назад, ноябрь.
XI. Вера
Коля, три недели не звонил. Я считала — восемнадцать дней. Может, обиделся на что-то, не знаю на что. Может, просто занят. Я не звонила сама. Ты всегда говорил: дай людям дышать, Вера, не виси над душой. Вот я и не вишу.
Только иногда думаю: может, всё-таки позвонить? Просто спросить — жив-здоров, всё нормально? Но потом думаю: у него своя жизнь. Молодой, работа, друзья, своё всё. Зачем ему лишний раз бабкин голос в трубке. Я сама в его возрасте не очень любила, когда звонила моя мать. Хотя потом жалела, что не звонила сама.
В воскресенье позвонил. Голос обычный, спокойный — не обиженный, просто занятой. Проект сдавал, говорит, две недели почти не спал. Я сказала: ну ничего, главное сдал. Он сказал: бабуль, ты чего такая покладистая, обычно ты меня воспитываешь. Я засмеялась. Он тоже засмеялся. Хорошо поговорили — минут десять, наверное.
Коля, я его люблю. Ты знаешь. Я не умею говорить такие вещи вслух — никогда не умела. Ты тоже не умел, мы в этом были одинаковые. Может, он в нас. Может, поэтому мы все трое живём рядом и всё равно как будто на расстоянии. Не знаю, хорошо это или плохо. Наверное, просто как есть.
IX. Илья
Он отложил тетрадь на колени и долго смотрел в стену. На стене висел ковёр — бордовый, с симметричным узором, такие вешали в каждой советской квартире. Он помнил этот ковёр сколько себя помнил. В детстве прятался за ним, играя в прятки, — дед делал вид, что не знает, где он, хотя ноги наверняка было видно.
"Я сама в его возрасте не очень любила, когда звонила моя мать. Хотя потом жалела."
Он читал эту строчку три раза. Не потому что не понял — потому что не сразу смог двигаться дальше.
Мать звонила ему каждое воскресенье. Он иногда не брал трубку — был занят, был не в настроении, просто не хотел разговаривать. Перезванивал потом, объяснял. Она говорила: ничего, ничего. Так же, как бабушка говорила: ничего, Илюша, работай.
Он потёр лицо ладонями. Встал, прошёлся по комнате. Слоники на полке стояли в ряд — семь штук, от большого к маленькому, как при бабушке. Он взял самого маленького, покрутил в пальцах. Поставил обратно. Точно на то же место.
Потом вернулся к тетради. Листал ближе к концу. Нашёл последнюю запись — за три дня до того, как её не стало.
XI. Вера
Коля, Илюша приедет на Новый год. Позвонил сам, без напоминаний — говорит, приеду точно, бабуль, освобожусь до тридцать первого. Я обрадовалась, но виду не подала — не люблю, когда видно, что обрадовалась. Ты знаешь эту мою черту, ты всегда смеялся.
Купила мандарины. Много, целую сетку — он любит, чтоб много, ещё с детства помню. Приедет, сядет на кухне, начнёт чистить. Корочки складывает в ряд — аккуратно, одна к одной. Ты тогда смеялся, говорил: Илья, ты как архитектор. Он серьёзно так отвечал: я строю город из корочек. Ему лет семь было, наверное.
Испеку пирог с капустой. Он говорит, что мучное не ест — но съедает всегда. Это я давно заметила и давно молчу. Пусть думает, что я не замечаю.
Достану твои шахматы. Помнишь, он в детстве очень хотел научиться играть, а ты всё откладывал — некогда, потом, в следующий раз. Потом не успел. Я шахматы храню. Может, сыграем с ним вдвоём — я плохо играю, но хоть так.
Коля, хорошо, когда есть кого ждать. Даже если приедет на один день и будет смотреть в телефон — всё равно хорошо. Квартира живёт по-другому, когда есть кто-то еще. Ты понимаешь, о чём я.
Я ему не скажу, что хорошо. Просто открою дверь и скажу: раздевайся, мой руки, садись есть. Как у нас всегда было.
Ты понимаешь.
XII. Илья
Он закрыл тетрадь.
Долго сидел не двигаясь. На улице давно стемнело — декабрь, в четыре уже ночь. На кухне тихо капал кран. Где-то за стеной работал телевизор у соседки Люси.
Шахматы он нашёл сразу — на нижней полке, в деревянной коробке с облупившейся крышкой. Поставил на стол. Открыл. Фигуры лежали завёрнутые в фланель — каждая отдельно, аккуратно. Она хранила их пять лет после деда. Ждала.
Он не умел играть в шахматы. Дед не успел научить. Илья достал коня. Поставил на край стола. Смотрел на него.
Потом встал и пошёл на кухню.
Взял из вазы мандарин — один, крупный, с тонкой блестящей кожурой. Начал чистить. Корочки клал на стол аккуратно, одна к одной. Не специально — само вышло, руки сами. Он не сразу это заметил, а когда заметил — остановился и посмотрел на эти корочки в ряд.
Съел мандарин. Стоял у окна, смотрел на двор — там под фонарём кружил снег, настоящий, который не таял. Кошки уже не было.
Он думал о том, что она купила мандарины, много, целую сетку, потому что он любит, чтоб много. Что она это помнила. Что она помнила про корочки в ряд, про семь лет, про город из корочек. Что она смотрела его сайт и не сказала. Что она считала дни, восемнадцать дней, и не позвонила, потому что не хотела висеть над душой.
Что она ждала его на Новый год.
Что он не успел.
---
Он стоял долго. Потом взял ещё один мандарин. Почистил. Корочки снова сложил в ряд — продолжил город. Съел. Взял третий.
За окном шёл снег. На столе рос город из корочек. В деревянной коробке на другом столе лежали шахматные фигуры, завёрнутые в фланель.
Он здесь не успел. Много чего не успел.
Но тетрадь была у него в руках. Она говорила — пять лет, страница за страницей, тихим ровным почерком. Говорила деду, но прочитал — он. Она не знала, что он прочитает. Может, потому написала всё как есть.
Он убрал корочки. Вымыл руки. Вернулся в комнату, сел на пол у шкафа и открыл тетрадь с самого начала.
Спасибо, что дочитали до конца!
Буду рада вашим лайкам 👍, комментариям ✍️ и размышлениям.
Ваше мнение очень важно.
Оно вдохновляет на новые рассказы!
Рекомендуем:
ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ на мой канал "Поздно не бывает" - впереди еще много интересных историй из жизни!