Предыдущая часть:
– Вот оно что, – задумчиво пробормотала она, опускаясь на корточки прямо возле окна. – Значит, у хозяйки был роман с художником, и он какое-то время жил здесь. Та комната наверху, выходит, была его мастерской. Алексей… даже фамилии нет. А муж, хоть и не муж вовсе, узнал всё, но решил действовать не скандалом, а шантажом. И получается, что Мария так никогда и не узнала правду. Письмо столько лет пролежало запечатанным. Она всю жизнь, наверное, считала его предателем, даже не догадываясь, что он спасал ей жизнь. Интересно, как сложилась её судьба?
Лера почувствовала, как внутри закипает азарт – теперь ей до смерти захотелось узнать об этих людях как можно больше. Ну вот, опять её любопытство проснулось в самый неподходящий момент, но с другой стороны, такие сведения могут помочь в реконструкции усадьбы. Взять хотя бы портреты – они десятилетиями сырели в тайнике, а вдруг представляют художественную ценность? А что, если этот Алексей впоследствии стал известным мастером? Надо попытаться найти хоть какую-то информацию о нём и о Марии. Как назло, ни фамилий, ни имён, кроме тех, что в письме.
Забыв о чертежах и замерах, Лера стремительно прошла в комнату, где были сложены все найденные в усадьбе документы. Она лихорадочно принялась перебирать бумаги, надеясь отыскать хоть какие-то упоминания о художнике и его возлюбленной. И удача улыбнулась ей – после нескольких часов кропотливого изучения пожелтевших листов нашлись первые сведения.
Мария, как выяснилось, была модисткой. Её фамилия – Леонова. В своё время она пользовалась немалым успехом и уважением среди состоятельных заказчиц. В отдельной папке Лера обнаружила целую стопку эскизов платьев и шляпок – изящные рисунки, выполненные тонкой рукой. Девушка заворожённо рассматривала их, восхищаясь простотой и элегантностью кроя, женственностью образов и какой-то неуловимой лёгкостью, с которой были исполнены наброски.
Нашлась информация и об Алексее. Художника Иван Васильевич Шестаков, к тому моменту уже три года живший с Марией, нанял для написания портрета. Гонорар обещали солидный – сто двадцать рублей, сумма по тем временам очень приличная. Но после того как портрет был закончен, Алексей Петрович Никитин – так полностью звали художника – по какой-то причине остался в доме. Возможно, довольный работой Шестаков решил стать покровителем молодого таланта: предоставил комнату, материалы и полное содержание. Нигде не упоминалось, удавалось ли Алексею продавать свои работы. В принципе, он вполне мог писать портреты на заказ, и судя по количеству оставленных в мастерской этюдов, заказов хватало на жизнь. Однако из письма следовало, что Никитин считал себя бедным и неспособным обеспечить Марии достойное существование.
А потом Лера наткнулась на дневник Леоновой. Тетрадь в твёрдом переплёте попадалась ей и раньше, но она почему-то принимала её то ли за амбарную книгу, то ли за список клиентов и заказов. До середины блокнот и правда заполняли какие-то записи и цифры, но, быстро пролистав их, Лера уже хотела отложить тетрадь, как вдруг та выскользнула из рук и раскрылась на совершенно другом месте.
«3 мая. Не знаю, что со мной происходит. Когда этот мужчина усаживает меня перед окном, чтобы солнечные лучи выгодно подсвечивали мою кожу, всё внутри меня начинает пылать. Я ведь уже не наивная гимназистка, краснеющая от случайно брошенного взгляда кадета. Но сердце моё переворачивается, готовое выскочить из груди, и я ничего не могу с собой поделать. Господи, дай мне сил противостоять этой страсти. Иван Васильевич, мой дорогой покровитель, моя опора и надежда – одному Богу известно, из какой бездны он меня вытащил. Он обогрел меня, дал право называться женщиной, он один разглядел в скромной белошвейке, вынужденной от голода идти на фабрику, выдающуюся модистку. Я всегда буду благодарна ему за это. Конечно, полюбить Ивана Васильевича как мужчину я не смогу никогда, но он и не ждёт от меня этого. Нам обоим хорошо вместе, каждый получает то, что ему нужно. Разве это не счастье? А теперь появился этот мальчишка и мутит воду. Скорее бы он закончил этот несчастный портрет.
10 мая. Мне стыдно перед собой, перед своим отражением в зеркале. Эта страсть сводит меня с ума. Нет сил больше это скрывать. Я уверена, что Алексей чувствует то же самое. Как он замирает, когда я обращаюсь к нему, как вздрагивает, поймав на себе мой взгляд. Боже, дай мне сил не броситься в этот омут. Иван Васильевич убьёт нас обоих, если заподозрит. Завтра портрет будет готов. Я надеюсь, что духа этого художника больше не будет в моём доме.
13 мая. Я пропала. Прости меня, маменька. Прости, Господи. Как это случилось? Не знаю. Не могу ни помнить, ни понимать. Вчера Иван Васильевич задержался, что для него несвойственно. Алексей вызвался примерить портрет на стену в моей спальне, пока рама не готова. И какой-то портрет… Господи, да я как в зеркало смотрюсь, и столько всего в этих глазах. Неужели Иван Васильевич не заметит? Девка, гулящая девка, а в барыни метит. Позор. До сих пор не осознаю, что натворила. Только когда встала, вырвавшись наконец из объятий этого мужчины, я поняла, что с этой минуты моя жизнь не будет прежней. И как я раньше жила без любви, без нежности? Алексей, мой свет, но моя же погибель. А если бы Глаша дома была? У этой горничной и так вечные придирки ко мне, постоянно Ивану Васильевичу слухи всякие растрепливает. Горе мне, горе вечное, бесконечное. Молю лишь об одном: чтобы он скорее уехал, забыл дорогу сюда, вычеркнул из своего сердца, а мне остаётся погибать, мучаясь с нелюбимым. Птица в золотой клетке. Да я бы всё отдала за ещё одну ночь с Алексеем.
16 мая. Это какое-то проклятие и дар. Иван Васильевич настолько был под впечатлением от портрета, что тут же предложил Алексею своё покровительство. Ах, если бы он только знал, то тут же бы прогнал его поганой метлой. Но он не знает. И не узнает. Алексей с сегодняшнего дня переезжает в дальнюю спальню наверху. Там будет его комната и мастерская. Иван Васильевич велел сегодня же отправить с ним слугу в художественную лавку, чтобы купить холстов и красок. Даже всем знакомым успел его порекомендовать как талантливого портретиста и пейзажиста. Что же, я рада, но вот только жить бок о бок с любовником, обманывая человека, спасшего меня, приютившего… Стыд какой, но как же сладок вкус любви».
Последующие страницы дневника рассказывали о стремительном развитии отношений между Марией и Алексеем. Записи были полны страсти, признаний и одновременно мучительного стыда. Леонова снова и снова проклинала себя за предательство по отношению к Шестакову, за ложь, в которой приходилось жить, но с каждой новой строкой становилось понятно, что она всё глубже увязает в этом омуте. Лера, утомлённая бесконечными самобичеваниями, через какое-то время начала пробегать отдельные абзацы глазами. История любви модистки и художника напоминала какое-то наваждение, помешательство, при этом о чувствах самого Алексея почти не говорилось – Мария была слишком сосредоточена на собственных переживаниях, чтобы анализировать его состояние. Ясно было одно: любили оба, и любили отчаянно, без оглядки.
А потом характер записей резко изменился. Прошло около года с того дня, как Алексей закончил портрет.
«16 апреля. Как он мог сжечь все холсты и исчезнуть без следа? Боже, как я ненавижу его сейчас! Я проснулась среди ночи от стука колёс экипажа под окнами. А утром дом был пуст. Алексей не просто уехал по делам – исчезли все его вещи, словно их никогда и не было. В комнате остались лишь подрамники с неоконченными работами, самые обычные этюды. Сначала я думала, что ошиблась – может, Иван Васильевич велел перенести их в мансарду, ведь заказов у Алексея становилось всё больше, и ему требовалось больше места. Но и там было пусто. А Глаша, эта мерзкая сплетница, когда я спустилась к завтраку, так ехидно ухмыльнулась и сообщила, что Алексей Петрович изволили уехать насовсем. Я не поверила, выбежала в сад… Там, за старой иргой, где уже протаяли первые проталины, я нашла пепелище. И в нём… нет, у меня просто нет сил описывать это. Обугленные остатки моих портретов, всех до единого, что Алексей тайком писал весь этот год. Я так любила каждый из них! А теперь только пепел, который апрельский снег смывает в ручей за изгородью.
Как посмел этот человек, тот, кого я любила больше жизни, ради кого предала всё – свою благодарность Шестакову, собственную совесть, все свои принципы? Как он мог вот так просто взять и уйти, даже не попрощавшись, растоптав мои чувства? И как долго зрела в его душе эта мысль – сбежать, бросить меня, уничтожить всё, что нас связывало? Будь он проклят, лицемер и лжец! Значит, всё было ложью? Каждое слово, каждый взгляд? И как мне теперь смотреть в глаза Ивану Васильевичу, который, кажется, ничего не замечает?
20 апреля. Лихорадка не отпускает меня уже несколько дней. Иван Васильевич места себе не находит, боится, что я при смерти. Он даже не догадывается, что истинная причина моего недуга – не телесная болезнь. Я понимаю: так Господь наказывает меня за грехи. Надо покаяться, признаться во всём, пока совсем не поздно. Но сил нет. Я посылала людей узнать об Алексее. В городе его нет. Наняла сыщика, чтобы искал в Перми.
25 апреля. Я умираю. Тоска сжирает меня изнутри. Слышала сегодня, как Глашка под окном судачила с садовником – говорит, Иван Васильевич уже гроб для меня заказывает. Неужели это правда? Если Алексей не даст о себе знать, я так и погибну. Господи, прости меня, я никому не желала зла. А портрет этот висит в спальне и смотрит на меня с укором. Просила Ивана Васильевича убрать его, но он так странно на меня посмотрел, усмехнулся и сказал: „Вот как? Нет уж, цветочек мой, любуйся, любуйся, какая ты есть. Может, быстрее поправляться начнёшь“. И как он мог? Это же просто издевательство. Господи, да он всё знает! Я слышала его тон, я видела этот взгляд. Он знает, просто притворяется. От Алексея никаких вестей, и сил моих больше нет.
29 апреля. Сегодня я нашла в себе силы дойти до церкви. Но едва я приблизилась к паперти, какие-то старухи набросились на меня, зашипели, словно змеи, закричали, чтобы я убиралась, и даже камнями швырнули вслед. Я перепугалась и побрела прочь, сама не зная куда. А потом… не помню, как оказалась в лесу, хотя он совсем в другой стороне от дома. И вдруг – землянка среди ёлок, какая-то хижина. Я зашла внутрь, а там старуха сидит, вся в чёрном, глазами сверкает. „Умрёшь ты, окаянная, – говорит. – Такой грех на душу взяла – предатели на самом последнем кругу ада жарятся веки вечные. Но можешь искупить, если захочешь. Только в церковь бегать толку нет – погонят тебя оттуда“. А меня всю скрутило от боли, поняла я, что смерть близко, и так страшно мне стало, так боялась я ада, что взмолилась, прося помочь. Старуха засмеялась противно и начала насыпать в мешочек какие-то снадобья из стоявших перед ней банок. Когда она коснулась меня своей крючковатой рукой, я чуть в обморок не упала – по телу будто разряд прошёл. „Завари это сегодня в полночь, чтобы никто не видел, – велела она. – Отваром натрись с ног до головы, а остатки разбрызгай по дому – внутри и снаружи. Очистится дух твой, очистится жилище, и никогда более не будет никем осквернено. И только ты сама спасёшься“.
Я дождалась, когда Глаша уснёт, и сделала всё, как старуха велела. Сейчас лежу в постели и записываю это. Телу вроде легче стало. Неужели недуг отступит?
30 апреля. Господи, помилуй, что же я наделала? Всё тело горит огнём. Глаша с утра в лавку ушла, а когда вернулась, в дом войти не смогла. Я сама видела: какая-то сила швырнула её на другую сторону дороги. Сколько она ни пыталась – ничего не вышло. Пришлось отпустить её до завтра. Потом приходил посыльный – та же история. А Иван Васильевич… он тоже пытался войти, и его через дорогу перебросило. Что за дрянь мне эта ведьма дала? Сама-то я могу и выходить, и заходить обратно. Только каждый шаг даётся тяжело, будто вот-вот дух испущу. Остаётся только лежать и ждать.
Если бы только Алексей был рядом… Любовь моя и погибель моя. Но он предал меня. Будь же он проклят! Пусть все мужчины в его роду будут прокляты! И в тот миг, когда обретут своё счастье, пусть сразу же и теряют его. Пусть помнят обо мне, пусть знают, что я не простила, пусть несут это проклятие, не имея возможности избавиться от моего гнева. И лишь я сама, обретя вновь свою душу, смогу снять его».
Это была последняя запись. Согласно архивным документам, которые Лера нашла в папках, госпожа Леонова скончалась через несколько дней. Её бездыханное тело обнаружили прямо на дороге, недалеко от дома. На женщине были лишь ночная рубашка да нательный крестик.
Лера вздрогнула, услышав отчётливый треск, доносившийся откуда-то сверху. Она отложила дневник, вскочила и, забыв об осторожности, быстро поднялась по лестнице на второй этаж. В мастерской Никитина, спиной к ней, стоял незнакомый мужчина. При виде его фигуры, вырисовывающейся на фоне заколоченного окна, по спине Леры пробежал холодок, а ладони мгновенно стали влажными.
– Кто вы такой? – её голос прозвучал резко, почти грубо, в нём зазвенел металл. – Что вы здесь делаете? И как вы вообще сюда попали?
Мужчина медленно обернулся, и в полумраке комнаты Лера разглядела его лицо – бледное, взволнованное, с каким-то растерянным выражением.
– В каком смысле? – он говорил спокойно, но в голосе чувствовалось напряжение. – Послушайте, это я должен задавать такие вопросы, а не вы. Это частная территория, и если вы сейчас же не уберётесь, я вызову полицию.
– Господи… – вдруг выдохнул он, и лицо его побледнело ещё сильнее. – Как же вы на неё похожи… Не может быть…
– На кого? На Марию Леонову? – Лера криво усмехнулась, но внутри у неё всё похолодело.
– Но откуда вы знаете? – мужчина сделал шаг вперёд и тут же остановился, словно боясь спугнуть видение. – Простите, я, кажется, вас напугал, это вы меня простите. Меня зовут Михаил Никитин.
– Никитин? – Лера почувствовала, как сердце пропустило удар.
– Судя по вашему лицу, моя фамилия вам о чём-то говорит, – осторожно заметил он.
– Такую же носил художник, который когда-то жил в этом доме, – Лера пристально смотрела на незваного гостя.
– Всё верно, – Михаил кивнул, не сводя с неё глаз. – Алексей Петрович Никитин – мой прапрадед.
– Допустим, – Лера скрестила руки на груди, стараясь придать голосу побольше твёрдости, хотя внутри всё дрожало. – Но это всё равно не объясняет, почему вы здесь и как вошли. Дом закрыт, ведутся реставрационные работы.
– Я вошёл через дверь, – Михаил пожал плечами, словно это было само собой разумеющимся. – Она была не заперта. Я думал, здесь никого нет, брожу уже полчаса. Ошибся, как вижу.
– Хорошо, – Лера сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться. – Допустим. Но зачем вы пришли? Что вам нужно в этом доме?
– Понимаете, пару лет назад я получил наследство от дальней родственницы, – начал он, осторожно подбирая слова и поглядывая на Леру. – Среди всякого старья нашлись дневники моего прадеда Алексея и женский портрет. Красивая женщина, с грустными глазами. Я тогда заинтересовался, начал копать и выяснил, что это некая Мария Леонова, с которой у прадеда был роман.
– И вы, значит, решили побольше разузнать о ней? – Лера невольно скривилась, но скорее от напряжения, чем от недоверия. – Приехали в дом, где всё случилось?
– Да, только я никак не ожидал, что встречу здесь человека, который выглядит как её близнец, – Михаил покачал головой, не сводя с неё взгляда. – Простите, вы случайно не родственница? Я точно знаю, что у Марии не было детей, но, может, какая-то ветвь…
– Нет, я не родственница, – перебила Лера, чувствуя, как от его слов по спине пробегают мурашки. – Я вообще здесь работаю, реставрирую этот дом. А о Марии узнала буквально сегодня, из её дневника. И, представьте себе, тоже нашла дневник и несколько портретов.
– Правда? – Глаза Михаила вспыхнули, он даже шагнул вперёд, но тут же остановился, будто боясь спугнуть удачу. – Лера, простите, я не знаю вашего имени…
– Лера, просто Лера.
– Лера, послушайте, это невероятно важно. Что в тех дневниках? Вы читали? Там есть что-то о проклятии?
– О каком проклятии? – Лера нахмурилась, чувствуя, как внутри закипает тревога. – Я не дочитала до конца, но… Михаил, то, что вы говорите, звучит как бред сумасшедшего. Проклятия, колдовство – в двадцать первом-то веке?
– Ещё как существует, поверьте, – Михаил тяжело вздохнул и провёл рукой по лицу, словно собираясь с мыслями. – Позвольте, я расскажу вам всё по порядку. Мой прадед, Алексей Никитин, имел тайный роман с Марией почти год. Они скрывались от Шестакова, но тот в конце концов узнал. И вместо того чтобы устроить скандал, он пригрозил Алексею: или тот убирается прочь и забывает дорогу сюда, или Шестаков убьёт Марию. И слова свои он явно мог подтвердить делом. Вот Алексей и сбежал, даже не попрощавшись, но оставил письмо с объяснениями. Только Мария, видимо, его так и не прочитала. А может, прочитала, но не поверила или не простила. Женская обида, знаете ли, иногда страшнее ненависти.
– И что дальше? – Лера чувствовала, как история затягивает её, словно в воронку.
Продолжение :