Предыдущая часть:
На полу в холле лежал когда-то роскошный паркет, выложенный изящной «ёлочкой». Дощечки были истёрты почти до основания, кое-где вспучились или провалились, но это был именно тот самый исторический паркет, а не поздняя советская подделка. Стены, когда-то белые, теперь облупились, штукатурка осыпалась, обнажая дранку. Лепнина на высоком потолке вызывала острое чувство жалости – от неё то тут, то там отвалились целые куски, валявшиеся на полу вперемешку с обрывками газет и мусором. Лера медленно двинулась по коридору и вскоре оказалась в просторном холле первого этажа. Сквозь заколоченные окна пробивались тонкие лучи солнца, прочерчивая в пыльном полумраке призрачные дорожки. Световые зайчики плясали на старом полу, на перекошенных перилах широкой лестницы, ведущей на второй этаж. Вдоль стен беспорядочно громоздилась старая мебель – массивные шкафы, стулья с резными спинками, столы на толстых ножках. Казалось, кто-то в раздражении сгрёб всё это в кучу, пытаясь расчистить пространство. А над головой, под самым потолком, печально висела роскошная когда-то хрустальная люстра. Большая часть подвесок отсутствовала или была разбита, сама конструкция жалобно перекосилась, будто её пытались сорвать, но не смогли, и бросили это гиблое дело.
– Боже мой… – выдохнула Лера, не в силах сдержать восхищение. – Никогда такого не видела. Похоже, этот дом действительно стоит запертым с двадцатых годов прошлого века. Но разве такое возможно? Ведь обычно такие особняки национализировали, набивали битком коммуналками, устраивали в них склады или конторы. Неужели его просто не заметили? Или он оказался никому не нужен из-за своего расположения? Далековато от центра, может, от фабрик… Но чтобы просто бросить такой дом – это какая-то мистика. Хоть бы музей какой или хотя бы администрацию тут сделали. Ладно, не моё это дело. Может, какой-то большой начальник прибрал его под дачу и никого не пускал, а потом просто забыли. Всякое в истории бывает. Расспрашивать Сергея бесполезно – он же ясно дал понять, что информация выдаётся строго по делу. Моё дело – работать, и чем быстрее я всё изучу, тем лучше.
Она медленно переходила из комнаты в комнату, и, хотя старалась смотреть на всё профессиональным взглядом архитектора, глаза то и дело цеплялись за удивительные детали. На полках и в шкафах стояли книги – настоящие, дореволюционные издания, с кожаными корешками и потускневшим золотым тиснением. На столах сохранились чернильницы, стопки пожелтевшей бумаги, какие-то канцелярские принадлежности. Казалось, хозяева просто вышли ненадолго, оставив дом на попечение прислуги, но так и не вернулись, бросив всё на произвол судьбы. Но самое сильное впечатление ждало Леру на втором этаже, в жилых комнатах. Кровати были застелены покрывалами, пусть и обильно присыпанными упавшей с потолка штукатуркой. В комодах и платяных шкафах аккуратно висела одежда, лежали стопки постельного белья, скатертей, покрывал. Всё это, конечно, тронутое временем, выцветшее, но вполне сохранившееся.
– Да это же настоящий музей! – присвистнула Лера, чувствуя, как внутри закипает профессиональный азарт. – Ничего не понимаю. Вещи, конечно, сильно повреждены, но их же можно отреставрировать, привести в порядок! Так вот что имел в виду Сергей, когда говорил про убранство, которое нужно максимально сохранить и использовать. Уму непостижимо. Словно дом просто запечатали. И даже мародёры сюда не добрались, хотя это вообще странно для таких мест.
Когда Лера добралась до самого конца коридора, её внимание привлекла дверь, которая оказалась наглухо заколочена. Это выглядело странно – все остальные комнаты открывались свободно, без всяких препятствий. Она попробовала расшатать доски, дёргая их руками, но те сидели намертво, словно их прибили специально на века. Спустившись вниз, Лера нашла ржавый металлический прут – вполне подходящий инструмент, чтобы попытаться взломать эту преграду.
Доски, несмотря на свой почтенный возраст, оказались на удивление прочными и плохо поддавались. Гвозди глубоко ушли в деревянные откосы и, казалось, вросли в них намертво, не желая вылезать наружу. Но Лера уже вошла в азарт – любопытство придавало ей сил, заставляя не сдаваться. Раскрасневшаяся, с выступившей на лбу испариной, она ожесточённо всаживала прут в щели, пока наконец не раздался долгожданный треск. Одна из досок с громким хрустом переломилась надвое. Вдохновлённая успехом, Лера продолжила, и вскоре все доски были сорваны. Тяжело дыша после такой нагрузки, она ухватилась за ручку и потянула на себя тяжёлую створку.
Из открывшегося проёма пахнуло застоявшимся воздухом с резкими нотками старой краски и какой-то химии. Внутри царила непроглядная темень – видимо, окна снаружи тоже были наглухо заколочены или закрыты ставнями. Поскольку электричества в доме так и не провели (временное освещение Лера организовала только в рабочих комнатах), пришлось включить фонарик на телефоне. Тонкий луч света заметался по помещению, выхватывая из темноты очертания предметов. Вдоль стен аккуратными стопками стояли какие-то доски и рулоны, а в углу возвышались деревянные треноги. Присмотревшись, Лера ахнула: это были мольберты, холсты на подрамниках и свёрнутые в трубки картины.
– Ничего себе, – выдохнула она. – Да это же настоящая мастерская художника!
Пристроив телефон на один из мольбертов, чтобы фонарик освещал комнату, Лера с лихорадочным любопытством принялась разглядывать находки. В основном это оказались неоконченные пейзажи и натюрморты – типичные этюды, каких много у любого художника. Холсты сильно пострадали от времени: сырость и пыль сделали своё дело, кое-где красочный слой осыпался, а ткань истлела. Ничего примечательного или необычного в них не было. Ни на одном из них не значилось подписи, так что установить имя автора не представлялось возможным.
В документах, которые Лера получила от Сергея, не было ни слова о том, кто именно обитал в этом доме или работал здесь. Однако, судя по убранству остальных комнат, можно было предположить, что в доме жила женщина: нежная цветовая гамма, изящные предметы мебели, столик с растительным орнаментом – всё это явно говорило о вкусе хозяйки, а не хозяина. Скорее всего, именно она и была той самой загадочной возлюбленной купца, для которой он выстроил этот особняк. В те времена женщина из купеческой семьи вполне могла иметь свой кабинет – для занятий музыкой, рукоделием или, как выяснилось, живописью. Сергей в самом начале упоминал, что дом строился для любимой женщины купца Шестакова. Вполне вероятно, что эта женщина и была художницей. Хотя в те времена женщины-художницы встречались не так уж редко, известность за пределами дома получали лишь единицы. К тому же занятие живописью требовало немалых средств – хорошие краски, холсты, кисти стоили дорого. А здесь, судя по количеству холстов, художница была обеспеченной. Может, её законченные работы разошлись по частным собраниям? Но тогда почему мастерская оказалась наглухо заколочена? Этот вопрос не давал Лере покоя.
Следующие дни Лера целиком посвятила работе над проектом реставрации. Она сделала подробные обмеры всех помещений, сверила их с имеющимися планами и набросала предварительные эскизы. Параллельно она проштудировала горы справочной литературы и изучила архивные фотографии похожих особняков, пытаясь точно определить, какие именно материалы и технологии применялись при строительстве. Сергей за всю неделю связался с ней только раз: выслушал краткий отчёт и распорядился подготовить всю мебель к вывозу на реставрацию. Вскоре приехала бригада в рабочих комбинезонах, и через пару часов дом опустел – всю мебель, от огромных шкафов до изящных стульев, погрузили в грузовик и увезли. Без неё особняк сразу стал казаться ещё более заброшенным и сиротливым, но зато теперь ничто не мешало работе.
Освободившееся пространство позволяло спокойно работать: брать пробы штукатурки и краски со стен и потолков, тщательно зарисовывать узоры лепнины, рассчитывать точное количество материалов для восстановления паркета. Мастерская наверху тоже опустела – картины и мольберты Лера аккуратно сложила в углу, чтобы они не мешали. Наконец-то в доме появилось временное электричество – Лера договорилась подключиться к ближайшей линии, и теперь можно было работать до самого вечера, не боясь темноты. Работа закипела. Двор привели в порядок – выкосили траву, убрали мусор. Несколько раз на объект наведывались рабочие: по указаниям Леры они разбирали особо ветхие конструкции, что-то укрепляли, выносили мусор.
И вот в один из дней, когда Лера корпела над чертежами, рассчитывая объёмы балок для замены, её внимание привлекла странная деталь. Она долго вглядывалась в план, чувствуя, что что-то не сходится, и наконец поняла.
– Стоп! – Лера прищурилась, разглядывая план комнаты, примыкавшей к столовой. – Здесь явное несоответствие. По наружным замерам ширина комнаты должна быть около четырёх метров, а по плану – всего три. Даже если учесть толщину стены, это слишком большая разница. Я трижды перемерила – ошибка исключена. И старый проект подтверждает мои замеры.
Решив проверить свою догадку на месте, Лера отправилась в столовую, а оттуда – в ту самую комнату. Это был просторный зал, вероятно, музыкальный салон: об этом говорило вывезенное накануне старое пианино и несколько диванчиков со стульями, на которых, видимо, располагались слушатели. Окна выходили в сад – высокие, с изящными французскими переплётами. Недавно рабочие сняли с них фанеру, и теперь комнату заливал яркий дневной свет.
Лера медленно прошлась по скрипучему паркету, внимательно разглядывая стену. Верхняя её часть была покрыта побелевшей от времени штукатуркой, а нижнюю закрывали деревянные панели. Они сохранились на удивление хорошо, и Лера уже планировала оставить их в проекте, не заменяя на новые. Она присела на корточки и принялась простукивать панели. Звук был подозрительно звонким – за деревом явно скрывалась пустота. Сомнений не оставалось: больше полуметра исчезнувшей ширины комнаты прятались где-то здесь.
– Тайник! – ахнула Лера. – Ну конечно! Как же я сразу не догадалась? В старых купеческих домах часто делали потайные ниши. Богатые люди любили всякие секреты. Может, там хозяйка прятала свои драгоценности? Хотя, конечно, может быть и просто пустота для утепления, но…
Она принялась внимательно изучать стыки панелей, надеясь найти щель или незаметный зазор, но дерево прилегало так плотно, словно было единым целым. Лера понимала: можно, конечно, просто взломать панель, но тогда придётся её восстанавливать, а вдруг за ней ничего нет? С другой стороны, если здесь действительно тайник, у хозяев должен быть какой-то секретный механизм, открывающий его. Лера принялась методично ощупывать каждый сантиметр панелей и плинтусов, но ничего похожего на скрытую пружину или кнопку не обнаружила.
Уже отчаявшись, она в сердцах топнула ногой, и в тот же миг раздался тихий скрежет. Одна из панелей неожиданно сдвинулась в сторону, открывая тёмный проём. Лера, не помня себя от радости, рванула к открывшейся нише, но панель тут же с лёгким щелчком вернулась на место. Она растерянно застыла, а потом сообразила: тайник открылся, когда она топнула ногой. Значит, механизм спрятан в полу. Она принялась простукивать паркетины. Одна из них чуть заметно просела под пальцами – и панель снова отъехала в сторону. Чтобы зафиксировать её в открытом положении, Лера принесла с улицы тяжёлый кирпич и придавила им нужную половицу.
Включив фонарик, Лера осветила открывшееся пространство. Внутри ниша была выложена кирпичом – странно, учитывая, что стены дома деревянные. Но самое интересное: проём не заканчивался тупиком, а уходил куда-то в сторону, словно это было начало узкого лаза. С трудом протиснувшись в узкое отверстие, Лера решила проползти немного вперёд. Из глубины пахнуло сыростью, плесенью и застоявшейся пылью. Паутина липла к лицу, и Лера с отвращением смахивала её – пауков она боялась с детства. Луч фонарика упёрся в глухую стену – лаз кончился. Внизу, на земляном полу, темнела какая-то бесформенная куча. Отплёвываясь от попавших в рот волос, Лера подползла ближе и увидела толстую мешковатую ткань, изъеденную временем и молью. Рванув покрывало, она ахнула: под ним лежали картины.
Рассматривать их в тесноте было невозможно. Чертыхаясь и охая, Лера принялась перетаскивать холсты в комнату. Работа оказалась нелёгкой: некоторые подрамники были тяжёлыми, а другие прямо в руках рассыпались в труху. Перепачкавшись в пыли и паутине, Лера наконец вытащила всё, что смогла. Разложив полотна на полу, она начала рассматривать их и сразу поняла: эти картины отличались от тех, что она видела в мастерской. Никаких пейзажей или натюрмортов – сплошь портреты.
На всех портретах была изображена одна и та же женщина удивительной красоты. Её печальные глаза, казалось, смотрели прямо на Леру, проникая в самую душу. Молодая, с фарфоровой кожей и рыжеватыми локонами, одетая по моде начала прошлого века. Портреты были прекрасны, несмотря на сильные повреждения: краска местами потрескалась и облупилась, холсты покоробились от сырости. Лера вглядывалась в это лицо и вдруг почувствовала что-то странное. Незнакомка чем-то напоминала её саму. Она провела рукой по своему лицу, словно сравнивая, и когда заметила маленькую родинку над верхней губой – точно такую же, как у неё самой, – по спине пробежал холодок. Она машинально коснулась этого места, и в этот миг ей почудилось, что женщина на одном из портретов чуть заметно улыбнулась. Лера даже отшатнулась, а на лбу выступила испарина.
«Наверное, это она и есть, – подумала Лера. – Та самая женщина, ради которой купец Шестаков построил этот дом. Но почему её портреты спрятаны здесь? Такие картины обычно вешают в парадных залах. И, судя по манере письма, все они написаны одним художником. Кто же это был? Может, сам Шестаков? Но в биографии купца ничего не говорилось о его увлечении живописью. Взгляд женщины на портретах был полон такой нежности и любви, словно художник был ей очень близок».
Лера помнила, что Шестаков владел ткацкими фабриками, кирпичным заводом и пароходной компанией в Перми – на этом он и сколотил состояние. Никаких упоминаний о художественных талантах в источниках не было. Вряд ли у столь занятого коммерсанта было время писать картины, да и жил он, скорее всего, в другом месте. А мастерская на втором этаже явно использовалась регулярно – судя по количеству набросков и этюдов. Может, хозяйка сама себя рисовала? Но тогда где её автопортреты? Лера задумалась: если удастся найти хоть какую-то информацию об этой женщине, возможно, Сергей заинтересуется – ведь «Горизонт» всегда рад восстановить исторические детали. Он сам говорил, что важно воссоздать усадьбу в мельчайших деталях. Значит, стоит порыться в документах, которые вывезли из дома вместе с мебелью. Может, сохранились письма, дневники, хоть что-то. Даже имени её она не знает. А вдруг на самих портретах есть подпись?
Лера с головой ушла в рассматривание каждого полотна, надеясь обнаружить хоть какую-то подпись или дату, но все поиски оказались тщетны: ни имени художника, ни года создания нигде не значилось. Вдруг её внимание привлекли два портрета, которые словно слиплись между собой, будто их специально прижали друг к другу, а со временем краска и лак сделали своё дело. Девушка принялась осторожно, стараясь не повредить красочный слой, разъединять их. И в тот момент, когда холсты наконец отделились один от другого, прямо к её ногам выскользнул и упал на пол пожелтевший конверт.
На старинной бумаге не было никаких пометок, только миниатюрная сургучная печать скрепляла края. Лера прекрасно понимала: как реставратор, она должна была бы просто отправить все эти находки в мастерскую, где специалисты провели бы полноценное исследование, установили возраст, состояние сохранности и, возможно, даже определили автора. Ломать же печать на конверте было верхом самонадеянности. Но любопытство, как это часто бывает, оказалось сильнее профессиональной этики. Руки предательски дрожали от нетерпения. Лера принесла тонкий скальпель, которым обычно пользовалась для забора проб штукатурки, и с величайшей осторожностью принялась поддевать хрупкую печать, стараясь сохранить её целостность.
Внутри оказалось письмо. Медленно, будто боясь, что бумага рассыплется в пыль от одного прикосновения, Лера извлекла сложенный вдвое лист и подошла с ним к окну, где света было побольше. Старинный почерк оказался настоящим испытанием – тонкие, витиеватые буквы с бесчисленными завитушками поначалу казались совершенно нечитаемыми, но постепенно глаза привыкли, и смысл написанного начал проступать сквозь вязь.
«Милая моя Мария! – начиналось послание. – Когда ты станешь читать эти строки, меня уже не будет рядом. Не плачь, ангел мой, не надо. Кто мы такие, чтобы спорить с тем, что предначертано судьбой? Я верю, что однажды наступит день, и мы снова встретимся. Я не хочу, чтобы ты проклинала меня, считая, что я просто взял и отказался от нашей любви, не попытавшись даже бороться. Сердце моё разрывается от мысли, что нам не суждено быть вместе. На себя самого мне наплевать, но твоя судьба для меня дороже всего на свете. Я не мог сказать тебе этого раньше, хотя понимал, сколько слёз ты прольёшь и сколько проклятий обрушишь на мою голову. Только бумаге могу доверить самое сокровенное. Однажды ты простишь меня, а если нет – значит, я заслуживаю только этого.
Прежде чем ты всё узнаешь, я должен сказать тебе главное: я люблю тебя больше собственной жизни. Никто и никогда не мог так воспламенить мою душу, подарить столько вдохновения и научить быть по-настоящему счастливым. Но кто я такой? Всего лишь бедный, никому не известный художник. Твой покровитель был добр ко мне, а я, воспользовавшись его доверием, предал его. Но что я мог поделать с любовью? Наверное, мне следовало сразу бежать, бежать без оглядки, не позволяя этому чувству, родившемуся в тот миг, когда я впервые взглянул в твои глаза, разрастись в сердце. Но судьба распорядилась иначе: к моменту нашей встречи ты уже принадлежала другому. И пусть ваш брак не был освящён на небесах, ты дала обещание этому человеку. И как бы я ни ненавидел его за то, что ты досталась ему, а не мне, я не имею права его презирать.
Именно поэтому, когда он обо всём узнал, мне пришлось согласиться на его условия. Да, ты ничего не знала, и не должна была узнать, но я больше не могу держать это в себе. Ты думаешь, что я предал нашу любовь, просто позорно сбежал? Да, так оно и есть. Наверное, тот, кто истинно любит, должен бороться до конца, а я просто сдался. Но я не готов заплатить слишком высокую цену.
Ангел мой, Мария, Иван Васильевич узнал о нашей связи случайно. Думаю, это твоя горничная Глаша ему донесла. Он вызвал меня на разговор. К его чести, не было ни скандала, ни угроз. Он просто сказал, что любит тебя – пусть не так пылко, как я, но любовь сжирает его изнутри, а твоя холодность и отстранённость лишь подливают масла в огонь. Именно поэтому он готов на всё, лишь бы сохранить возможность видеть тебя каждый день. Он знает, что ты больше не питаешь к нему чувств, но это для него не имеет значения.
Мария, этот человек опасен. Если бы я не согласился на его условия, он привёл бы в исполнение свою угрозу. А сказал он вот что: „Не знаю, стоит ли тебе писать об этом, но пусть судьба сама решит, нужно ли тебе узнать“. Иван Васильевич дал мне три дня, чтобы закончить все дела в Кунгуре и уехать в Петербург. Если же я откажусь, он обещал отправить тебя на тот свет. Не меня, ангел мой, я ему не нужен. А вот тебя… Прости, но я не могу так рисковать.
Бежать нам некуда. Во-первых, нам не на что будет жить. А ты привыкла к роскоши. Ты можешь возразить, что стерпишь любые лишения, лишь бы быть со мной, но это всего лишь иллюзия, ангел мой. Не обманывай себя. Лишения быстро остудили бы нашу страсть. Это в книгах любовь длится вечно, а в реальной жизни её разрушает быт. Что я могу тебе дать? Жалкий арендованный подвал, мастерскую, пропахшую красками и растворителями, размером с мышиную нору, вечные долги. Брось, цветок мой, ты достойна лучшей жизни. Твоя утончённая натура нуждается в красоте и изяществе. Не нужно обрекать себя на жалкое существование – оно никогда не станет питать нашу любовь, какой бы сильной она ни была.
Здесь же ты будешь окружена всеми благами, которые заслуживаешь. И самое главное – ты останешься жива. Когда-нибудь ты родишь Ивану Васильевичу детей, чудесных малышей, которых будешь воспитывать в любви и достатке. А обо мне… не думай. Я трус, но боюсь я не за себя.
А во-вторых, ангел мой, даже если бы ты, упрямо доказывая свою преданность, самоотверженно отправилась бы со мной на край света, куда нам бежать? У Ивана Васильевича обширные связи и влияние. Он нашёл бы нас везде, и вряд ли эта встреча окончилась бы для нас благом.
Прошу тебя, думай только о себе. Твоя жизнь – самое ценное, что есть на этом свете. Ненавидь меня, забудь, считай подлецом, трусом, негодяем, ничтожеством. Но знай одно: я всегда буду любить тебя. И пусть твой светлый образ навсегда останется запечатлённым на тех полотнах, что я писал для тебя. Иван Васильевич велел избавиться от них, и мне придётся выполнить его просьбу… от всех, кроме одного, самого первого, что теперь висит в твоей спальне. Но ты знаешь, это обещание я сдержать не смогу. Рука не поднимается уничтожить твой лик. Я просто спрячу всё в наш тайник. Знаю, что рано или поздно ты заглянешь туда – тогда и прочтёшь моё письмо.
Будь счастлива, Мария, душа моя. Ты навсегда в моём сердце. И лучше бы тебе вычеркнуть меня из своего, чтобы не страдать от навалившегося горя. Живи и будь любима. Твой Алексей».
Внизу стояла дата – январь 1902 года. Лера перечитала письмо несколько раз, но от этого новых подробностей, увы, не прибавилось.
Продолжение :