Предыдущая часть:
Галина Ивановна осталась с Таней до самой ночи. Она сидела рядом, изредка подливала воду из графина и рассказывала ей историю, которую раньше никогда и никому не доверяла, — свою самую страшную и сокровенную тайну. Таня слушала и узнавала: в далёкой молодости Галина Ивановна тоже оказалась в похожем положении, одна, растерянная и напуганная. Вот только она поступила иначе: не оставила ребёнка, а, наоборот, отказалась от своей родной девочки, отдав её в детский дом.
— А потом я всю жизнь жалела об этом, Таня, — сквозь слёзы говорила железная леди издательства, промокая глаза платком. — До сих пор корю себя за то малодушие, за ту слабость. А ты, я смотрю, сильная девушка. Ты держишься, и за это я тебя очень уважаю.
— Так вот почему вы взяли меня на работу беременную, — горько усмехнулась Таня, вытирая слёзы свободной рукой. — И зарплату сразу хорошую предложили.
— Да, — просто и открыто улыбнулась Галина Ивановна сквозь слёзы. — Если бы мне тогда, в моё время, кто-нибудь помог, поддержал, руку помощи протянул, я бы ни за что не оставила свою девочку.
— А где она сейчас, ваша дочь? Вы знаете? — тихо спросила Таня.
— Нет, не знаю, — покачала головой Галина Ивановна. — Я хотела её забрать через три месяца, думала, одумаюсь, найду силы. А когда опомнилась, было уже поздно. Мою дочку удочерили какие-то хорошие люди, и след её потерялся. Да и сколько лет прошло, почти сорок. Зато теперь у меня есть всё, что душе угодно, только вот я совсем одна.
— И я теперь одна, — всхлипнула Таня, и на душе у неё стало невыносимо горько, но при этом почему-то жальче ей было не себя, а эту сильную женщину, сидящую рядом.
Галина Ивановна ласково улыбнулась и мягко погладила Таню по руке.
— Не говори так, слышишь? Ты молодая, у тебя ещё вся жизнь впереди. Обязательно встретишь хорошего человека и полюбишь, и ребёночек у тебя родится. Да мало ли что врачи говорят, им лишь бы вердикты выносить. Поживём — увидим, Танюша. Всё ещё обязательно наладится.
Годы летели незаметно, затягивая в работу с головой. Таня хоронила подругу Надю, провожала на пенсию Галину Ивановну, а потом и сама заняла её место. К сожалению, слова Галины Ивановны не сбылись, и через пятнадцать лет Таня всё так же жила одна, без мужа и без детей, зато возглавляла теперь то самое издательство. Когда Галина Ивановна уходила на заслуженную пенсию, то без колебаний рекомендовала Таню на своё место. И с годами, глядя на то, как молодые редакторы одна за другой выходят замуж и обзаводятся семьями, Таню всё чаще накрывала волна щемящей тоски от собственного одиночества. За эти полтора десятка лет у неё, конечно, были мужчины, но каждый раз она безжалостно рвала отношения, находя в очередном ухажёре знакомые до боли повадки Виктора — того самого, который когда-то напрочь истребил в ней веру в мужскую порядочность.
— Почему ты меня бросаешь? — искренне недоумевал один из них, когда они сидели в ресторане. — Мы же всего месяц встречаемся, даже узнать друг друга толком не успели.
— Извини, но ты какой-то ненастоящий, — коротко бросила Таня и, достав из кошелька крупную купюру, полностью закрыла счёт за их ужин, на который приглашал он сам.
Выходя из ресторана без тени сожаления и малейшего волнения, она лишь усмехнулась про себя, вспомнив, как этот кавалер с дорогими часами на руке полвечера высчитывал, кто и сколько должен, старательно деля сумму на двоих.
— И где же их взять-то, этих настоящих? — с тоской спросила у неё подруга и коллега по редакции Надя, когда они холодным осенним вечером грелись горячим шоколадом в уютной кофейне. — Где они все сидят, эти нормальные мужики? Скажи мне, где их искать, а?
Наде уже исполнилось сорок, и у неё, так же как и у Тани, не сложилась личная жизнь. Ей катастрофически не везло. Мужчины бросали Надю — полноватую, но весёлую и лёгкую в общении — как только им подвертывался вариант поинтереснее и помоложе. Для них она всегда была лишь удобным запасным аэродромом, и это очень огорчало Таню, которая со стороны видела в подруге гораздо больше, чем те случайные мужчины. Она видела доброе, преданное сердце и по-настоящему чистую душу, а ещё — нерастраченный океан женской любви и нежности.
— Знала бы — сказала, — вздохнула Таня, размешивая ложечкой шоколад. — Тогда б не сидели мы сейчас здесь, как два сыча у пруда. Жили бы себе с мужьями да с кучей детей.
— Ладно, проехали, — махнула рукой Надя и решительно сменила тему. — Ты скажи лучше, что думаешь насчёт конкурса? Письма уже валом идут, секретарша распечатывать не успевает, зашивается совсем.
— Надо будет отобрать трёх финалистов, а потом лично взять у них интервью, — предложила Таня. — Это и для рекламы нашего издательства хороший ход, и людям приятно.
Надя поморщилась, прикинув, сколько сил и времени сожрёт эта затея.
— А оно вообще того стоит? — с сомнением спросила она, прихлёбывая остывающий кофе.
Таня не ответила. Она задумалась о чём-то своём, глядя в окно на моросящий дождь. Ещё на работе она случайно наткнулась на одно стихотворение из множества присланных на конкурс, и оно неожиданно зацепило её за живое, затронув какие-то глубокие, давно забытые струны души. Конечно, из-за своей наивной простоты оно никак не подходило под условия конкурса, но в нём была какая-то удивительная правда, от которой хотелось одновременно плакать и смеяться. Это стихотворение словно не очки снимало, а сдирало с глаз какую-то липкую плёнку, за которой оказывалась настоящая, неприкрытая жизнь. Таня вдруг подумала, как же ей самой не хватало таких строк тогда, в двадцать лет. Может, прочитай она их раньше, никакой Виктор не смог бы её так легко обмануть.
— Что там у тебя? — Надя перегнулась через стол, прерывая её раздумья.
Таня молча протянула ей конверт с письмом, из которого торчал обычный тетрадный листок в клетку. Все письма на конкурс обычно приходили по электронной почте, а это было бумажное, старомодное, написанное от руки. Листок оказался исписан мелким, неразборчивым, летящим почерком — создавалось впечатление, что человек торопился, будто боялся, что мысли улетят, если не записать их сию секунду. Надя повертела конверт, взглянула на штемпель и вдруг изумлённо воскликнула:
— Так оно же из тюрьмы, Таня! Ты посмотри!
Таня вздрогнула и оглянулась: на них уже с любопытством косились посетители соседних столиков.
— Странно, конечно, — тихо сказала она, убирая конверт в сумку. — Дома спокойно почитаю.
Вечером, перед сном, Таня решила прочитать не только стихи, но и само письмо целиком. Его написал мужчина по имени Иван, которому, как выяснилось, тоже было чуть за тридцать. Слог у него оказался простым и бесхитростным, каждая строчка дышала огромным желанием свободы и такой бесконечной, выматывающей душу тоской, что Таня вдруг поймала себя на мысли: ей хочется ему ответить. В этом откровении незнакомца она почувствовала знакомую, близкую ей боль одиночества. Она взяла ручку и, недолго думая, написала ответ, в котором честно сообщила, что стихи, к сожалению, не пройдут конкурсный отбор, а потом, чуть поколебавшись, приписала вопрос: а за что он, собственно, попал в тюрьму?
— Ты что, написала ему? — Надя, узнав об этом на следующий день, была в настоящем шоке. — Таня, опомнись! Это же уголовник! Ты совсем с катушек слетела? А вдруг он рецидивист какой-нибудь или маньяк?
— Успокойся, я адрес издательства указала, не свой домашний, — рассмеялась Таня в ответ на её панику. — Так что бояться нечего. Подождём, может, ещё и ответит.
Ответ пришёл не скоро. Таня уже начала думать, что Иван обиделся на её прямые и бестактные вопросы. Но спустя два месяца в редакцию снова пришло письмо от него. На этот раз в конверте оказалось целых пять листов, исписанных всё тем же летящим, неразборчивым почерком. Иван писал о себе настолько честно и открыто, с такой беспощадной искренностью, что Тане стало не по себе. Так могут писать только люди, которым терять уже нечего и которые хотят, чтобы их наконец-то услышали.
«По моей вине погиб человек, — заканчивал он своё послание. — И я каждый день, каждую минуту виню себя за это».
Перед ней оказался тот самый человек, которого она, сама того не осознавая, искала всю жизнь. В письме он подробно рассказал свою историю. Оказалось, Иван родом из какой-то маленькой деревни неподалёку. Волею судьбы он на три года угодил в тюрьму. До этого Иван работал таксистом в том самом городе, где жила Таня. Как-то раз ему поступил заказ отвезти пассажирку в его родную деревню Захаровку. Ехать было любопытно, и он с радостью согласился. Пассажиркой оказалась его бывшая одноклассница Ирина, с которой они когда-то дружили. Разговорившись в дороге, Ирина уговорила Ивана дать ей немного порулить. Сначала он наотрез отказался, но она так просила, что в конце концов он уступил и они поменялись местами. И надо же было такому случиться, что на мосту их неожиданно подрезала какая-то машина. Ирина испугалась, дёрнула руль, и такси на полной скорости рухнуло в реку. Ивану удалось вытащить Ирину из воды, но было уже поздно — она захлебнулась и погибла. Доказать, что за рулём была именно Ирина, он не смог: отпечатки его пальцев с руля смыло водой, а нарушителя, который их подрезал, так и не нашли. Ивана осудили за непредумышленное убийство и отправили в тюрьму, вдобавок назначив огромный штраф за разбитую машину и моральную компенсацию матери погибшей девушки. Ему пришлось продать свою квартиру и отдать все до копейки.
«Я только и надеюсь теперь на бабушкин домик в деревне, — писал он в конце. — Там живёт моя бабушка Матрёна. Как освобожусь — начну новую жизнь. А вам, Таня, большое спасибо за письмо. Вы даже не представляете, как оно меня согрело».
— Интересно, а откуда он знает, что меня все Таней зовут? — вслух удивилась она, сидя одна в пустой квартире с письмом в руках. — Я же подписывалась в конце Татьяной, официально.
Ответа не последовало, и одиночество снова привычно сдавило горло, заставив расплакаться от острой, пронзительной жалости к себе. Сама не зная зачем, Таня снова потянулась к ручке и взяла чистый лист бумаги. Она писала долго, почти до рассвета, выплёскивая на бумагу всё, что накопилось и болело внутри. Она рассказала ему о своей юности, о Викторе, о потерянном малыше, о своей проклятой, выматывающей пустоте.
«Бумага, говорят, всё стерпит, — закончила она, вытирая слёзы рукавом халата. — А я больше не могу терпеть, Иван. Простите, если напугала вас своими откровениями».
Когда письмо было запечатано в конверт, Таня вдруг почувствовала невероятное, почти физическое облегчение, словно вместе с конвертом она заперла внутри все свои многолетние страхи и боль. Она была почти уверена, что после такого Иван больше не ответит. Ну кому, скажите на милость, нужна женщина с таким грузом проблем в голове? Но она ошиблась. Через неделю в издательство доставили огромный букет роскошных красных роз, завёрнутых в простую крафтовую бумагу. Цветы были адресованы Тане. Внутри она нашла маленькую записку, в которой было всего три слова, выведенных твёрдым, решительным почерком: «Я не боюсь». Таня сразу поняла, от кого это. Она была одновременно и рада и удивлена: каких же усилий стоило Ивану, находясь в заключении, организовать и отправить ей этот букет. Вскоре пришло и очередное письмо, в котором Иван писал, что очень рад дружить с человеком, который оказался так близок ему по духу. Таня с замирающим сердцем ответила ему снова.
Так они и переписывались почти полгода, пока в одном из писем Иван не сообщил, что скоро выходит на свободу. Таня искренне обрадовалась за него. Она долго не могла уснуть, глядя на букет роз. Она понимала, что это безумие — ехать встречать незнакомого мужчину из тюрьмы. Но где-то глубоко внутри уже созрело твёрдое решение: она должна это сделать.
— Я хочу сделать ему сюрприз, — радостно сообщила она подруге Наде за обедом. — Встречу его прямо у ворот. Ивану ведь и жить негде, так что пока он остановится у меня.
Надя от неожиданности поперхнулась кофе и вытаращила глаза, а потом выразительно покрутила пальцем у виска.
— Ты вообще соображаешь, что говоришь, детка? — возмущённо зашептала она. — Алло, гараж! Это же зэк, Таня! Уголовник! Они тебе что хочешь наплетут, лишь бы их приютили. А ты — доверчивая дурочка. На фига он тебе сдался?
— Я чувствую, что он хороший человек, Надя. Я ему верю, — спокойно, но твёрдо ответила Таня.
— Ну-ну, — Надя закатила глаза. — Ага, а потом не реви, слышишь? Я тебя предупредила, поняла?
— Поняла, — так же ровно ответила Таня. Человек, который уже всё для себя решил, выглядит именно так. — Я, кстати, звонила начальнику тюрьмы. Он сказал то же самое, что и Иван в письмах: парень сидит по своей глупости и по доброте душевной. Знаешь, Надя, как в народе говорят? От сумы да от тюрьмы не зарекайся. Никто не застрахован.
Надя тяжело вздохнула и, поняв, что спорить бесполезно, смирилась с решением подруги, в душе надеясь, что хотя бы на этот раз Тане наконец-то повезёт и она не ошибётся в человеке.
Уже через четыре дня машина Тани стояла на грунтовой дороге прямо напротив массивных, обшарпанных ворот тюрьмы. Сама Таня сидела за рулём и волновалась так, словно ей предстоял самый важный экзамен в жизни. Ладони предательски вспотели, и она то и дело вытирала их о джинсы. Скоро должен был выйти тот, с кем она переписывалась несколько долгих месяцев. Она ни разу не видела его лица и сейчас надеялась только на свою интуицию, которая почему-то настойчиво подсказывала, что Иван окажется симпатичным. Говорят, женская интуиция редко подводит. Так вышло и в этот раз. Когда тяжёлые створки ворот медленно поползли в стороны, Таня замерла, боясь дышать, и впилась взглядом в проём. Из ворот вышел мужчина. Он и правда оказался очень даже привлекательным: высокий, широкоплечий брюнет с правильными чертами лица, хоть и немного осунувшийся и худощавый после заключения, — но это и понятно, не на курорте отдыхал.
Иван обернулся на тяжёлые створки ворот, что с лязгом захлопнулись за его спиной, и невольно улыбнулся. Подняв голову к небу, он зажмурился от яркого июньского солнца, пробивавшегося сквозь молодую листву, и всей грудью, глубоко и жадно, вдохнул тёплый воздух, пахнущий мокрым асфальтом и свежестью. Потом, словно мальчишка, разбежался и с размаху прыгнул в огромную лужу, оставшуюся после недавнего дождя, заорал во всё горло, разбрызгивая воду:
— Сво-бо-да!
Голуби, мирно ворковавшие на лужайке у забора, испуганно вспорхнули и закружили над тюремной крышей.
— Извините, братцы, не хотел пугать! — крикнул им вдогонку Иван и расхохотался, поправляя на плече видавший виды рюкзак с нехитрыми пожитками. Всё, что у него было за душой, помещалось в этой старой сумке.
Вдруг через дорогу от тюрьмы хлопнула дверца машины. Какая-то молодая женщина, симпатичная блондинка в лёгком платье, вышла из автомобиля и, всматриваясь в его лицо, сделала несколько шагов в его сторону.
— Это ты, Иван? — спросила она негромко, с какой-то робкой надеждой. — Я Таня. Та самая, что письма тебе писала.
От неожиданности Иван замер на месте, словно громом поражённый, и машинально провёл ладонью по небритой щеке.
«Эх, — мелькнуло в голове, — надо было всё-таки побриться перед выходом, как мужики советовали. А они говорили — плохая примета перед волей бриться».
— Здравствуй, Таня, — ответил он хрипловатым голосом и, чуть помедлив, добавил: — Это я. Иван.
Таня мягко улыбнулась, перешла через дорогу и остановилась напротив него, а потом сказала такие слова, от которых у Ивана что-то сжалось внутри, защемило под сердцем.
— Я так рада, что ты наконец вышел. Поехали домой, Иван. Я суп сварила, домашний, с мясом, как ты, наверное, любишь.
Иван ошарашенно схватился за голову, провёл руками по коротко стриженым волосам и растерянно пробормотал:
— Как это — домой? Таня, у меня же и дома-то теперь нет. Я хату продал, чтобы долги эти проклятые раздать. Нет у меня ничего.
— Так у меня есть дом, — просто ответила Таня, глядя ему прямо в глаза. — Ты что, думал, я друга своего, с которым столько месяцев переписывалась, на улице брошу? Да и одёжку тебе надо прикупить, а то в чём ходить будешь?
— Но я так не могу, — Иван отступил на шаг, разводя руками. — Чтобы женщина меня, мужика, содержала? Наоборот ведь должно быть, я должен о тебе заботиться.
— А я могу, — твёрдо, даже с какой-то весёлой решимостью сказала Таня. — И твоя очередь ещё наступит, не переживай. Всему своё время.
Продолжение: