В деревне Захаровка Ивана знали все. Парень рос без родителей, с одной лишь бабушкой Матрёной, и славился на всю округу своим хулиганистым нравом. Учился он плохо, зато всегда поступал по совести, как сердце велело. А сердце у него было справедливое — потому соседи то и дело являлись к Матрёне Матвеевне с жалобами.
Бабушка, которая была Ивану и матерью, и отцом, что давно умерли, только разводила руками, когда деревенские, гневно хлопая и без того хлипкой калиткой, приходили жаловаться на внука. В тот раз соседка влетела во двор разъярённая, громыхая щеколдой и выкрикивая обвинения прямо с порога.
— Матрёна Матвеевна, ты хоть знаешь, что твой Ванька учудил давеча? — заверещала соседка, тыча пальцем в сторону покосившейся изгороди. — Он мне дверь в избу палкой подпёр, представляешь? А я на автобус до рынка опаздывала, еле успела! Ты смотри, я на твоего охламона милицию натравлю, сил больше нет терпеть. И не посмотрю, что он у тебя сирота.
— Ах, Зинаида, да ты за копейку родную душу продашь, — спокойно, но с укором ответила бабушка, опираясь на метлу и глядя соседке прямо в глаза. — Свою-то мать, бабу Веру, голодом держишь, думаешь, никто не видит? Всё молоко, яйца, масло да домашнюю колбасу на рынок тащишь, а старуха по деревне побирается, люди её подкармливают. Мой-то Ванька сколько раз её домой зазывал, горячими щами кормил, а ты и не знаешь.
— Да врёт он всё, ваш Ванька! Придумал парень, лишь бы меня оговорить, — возмутилась соседка, но её запал заметно поубавился, а взгляд забегал по сторонам.
— Затем, выходит, и двери подпирать надо было, чтобы до тебя хоть так дошло? — спокойно продолжила Матрёна Матвеевна, вытирая руки о фартук. — Так что считай это тебе не хулиганство, а урок. А ну уходи со двора, Зинаида, подобру-поздорову, не то я и вправду схожу куда надо да расскажу, как ты у матери её пенсию отбираешь да на свою сберкнижку складываешь. Не посмотрю, что соседи.
Соседка только фыркнула в ответ, хотела что-то ещё сказать, но сдержалась и, вылетая за калитку, снова со всего маху ею хлопнула, аж петли заскрипели. Бабушка погрозила вслед кулаком, потом тяжело вздохнула, поправила платок и позвала внука.
— Иван, а ну поди сюда! — бабушка Матрёна позвала внука, одновременно снимая с ноги старый разношенный тапок и оглядывая двор. — Поговорить надобно, пострел!
А Иван давно уже приметил, как к их дому направлялась та самая жадная соседка, и заранее залез на крышу сарая, где и сидел теперь, преспокойно лузгая семечки и сплёвывая шелуху вниз.
— Чего тебе, бабуль? — лениво отозвался он, свешивая голову с крыши.
— Я тебе дам «чего»! Ты зачем этой трындычихе двери подпёр? — выговаривала Матрёна Матвеевна, грозя тапком в сторону внука. — Вот нажалуются на тебя участковому, и загребут тебя, голубчика, под белые рученьки на пятнадцать суток. А мне потом, старой, штраф за тебя платить? Так тебе, балбесу, и надо будет, может, поумнеешь.
— Бабуль, так она же бабушку Веру постоянно обижает, — спрыгнул с крыши Иван, подходя ближе. — И нашу кошку она на днях так пнула, что та потом еле дышала и умерла. Мне пацаны всё рассказали, я сам видел, как она её гнала.
— Ну да, — Матрёна Матвеевна заметно поостыла, опустила тапок и даже вздохнула с пониманием. — Этой трындычихе, конечно, давно бы уже кто-нибудь морду набить должен был. Но ты всё же не лезь, слышишь? Ясно тебе говорю? Слезай давай и иди в избу, а то простудишься ещё.
— А тапком бить не будешь? — Иван вопросительно покосился на бабушку, но в глазах его уже плясали смешинки.
Та надела тапочек обратно на ногу, подбоченилась, пытаясь казаться строгой, но в голосе уже слышалась усталая теплота.
— Не буду. Разве за тобой, шустрым, угнаться? Эх ты, горе луковое. Вон, через месяц школу заканчиваешь. Видели бы тебя сейчас твои родители, что бы сказали, — и бабушка, не сдержавшись, быстро вытерла выступившие слёзы уголком платка.
— Бабуль, ну ты чего, не реви, всё же хорошо у нас, — подошёл он ближе, положил руку ей на плечо.
— Ага, хорошо, — всхлипнула она, но тут же улыбнулась сквозь слёзы. — Вот помру я от такой волнительной жизни и не увижу, как ты человеком станешь, как семью заведёшь. Девушку тебе надо хорошую, умницу, да чтоб отличница была, чтоб вот где тебя держала, безобразника! — и бабушка показала внуку сухонький, но крепкий кулачок.
— Да где ж их взять-то, таких отличниц? — рассмеялся Иван, пятясь к крыльцу. — На всех пацанов столько умниц не напасёшься. У нас в классе одна отличница, Ирка Соболева, да и та, если честно, вся рябая.
И Иван, громко расхохотавшись, резво рванул в сени, улепётывая от старого тапка, который Матрёна Матвеевна всё-таки запустила ему вслед для порядка. И невдомёк ему было тогда, что через пятнадцать лет встретит он свою отличницу, но уже при совсем других обстоятельствах, которые окажутся намного печальнее и гораздо страшнее старого тапка бабушки Матрёны.
Таня всегда была пай-девочкой, настоящей палочкой-выручалочкой для родителей, учителей и подруг. Вообще-то мать её, обожавшая поэзию Пушкина, при рождении назвала дочь Татьяной. Но так уж повелось, что в семье и школе эту милую девочку все называли просто и душевно — Таня. С этим именем она и вышла во взрослую жизнь после окончания школы с серебряной медалью. И только один человек называл Таню полным именем. Это был её парень Виктор.
С Виктором Таня познакомилась на последнем курсе университета. Она училась на переводчика французского, считая этот язык воплощением романтики и любви, о которой знала пока только из книг. Неискушённая девушка с доверчивым и наивным взглядом на жизнь пришлась по душе прозорливому молодому ассистенту кафедры. На него другие, более умудрённые жизненным опытом студентки, даже смотреть не желали. Наверное, потому что видели в нём человека с изрядной долей гнильцы, которую он тщательно маскировал красивой, глянцевой внешностью. Всё, что зарабатывал Виктор, а это были сущие копейки, он тратил исключительно на себя, надеясь таким нехитрым способом поймать на крючок какую-нибудь глупышку. Желательно, чтобы была симпатичная и при собственном жилье. Ведь ничего своего у лощёного красавчика не имелось, ютился он в комнате общежития, которую делил ещё с двумя аспирантами.
Присмотрев для себя подходящую кандидатуру в лице Тани, Виктор решил не терять времени. Пустив в ход смазливую внешность и дешёвое обаяние, он прихватил дешёвую шоколадку и, напылив комплиментов престарелой секретарше, без труда вызнал личное дело студентки Воронцовой Татьяны. В анкете чёрным по белому было указано, что данная студентка в общежитии не нуждается, поскольку имеет собственное жильё — трёхкомнатную квартиру в самом центре города. Эта информация пришлась Виктору очень даже по душе, и он начал действовать быстро и целеустремлённо.
— Приветик, как твои дела? — Виктор появился словно ниоткуда, прямо перед ошарашенной девушкой, когда она выходила из библиотеки. — Ты ведь Татьяна, верно?
— Да, — Таня густо покраснела, чувствуя, как щёки заливаются краской.
— Я слышал, как ты недавно диплом защищала. Честно говоря, очень понравилось, молодец, — продолжил он наступление, улыбаясь самой обаятельной из своих улыбок. — Я, между прочим, здесь ассистентом работаю, помогаю одному профессору с документацией. Без меня он как без рук, конечно. Но долго я в помощниках ходить не собираюсь, у меня свои планы. Хочу тоже со временем профессором стать, диссертацию защитить.
— Спасибо, приятно, — Таня покраснела ещё больше и опустила глаза. — А вы уже диссертацию пишете?
— Пока ещё нет, но в ближайших планах, — небрежно отмахнулся он. — А пока, так сказать, нагуливаю мускулы знаний, — он засмеялся собственной шутке. — Слушай, может, сходим куда-нибудь вечером, отметим твою пятёрку? Я угощаю, но в пределах разумного, сам понимаешь, аспирантская стипендия не резиновая, — как ни в чём не бывало предложил ухажёр.
— Можно, наверное... — несмело улыбнулась Таня. — Я знаю одно недорогое кафе, оно недалеко от моего дома, там очень уютно.
Ей и в голову не приходило, что на её скромную персону мог обратить внимание такой симпатичный и взрослый ассистент. Посиделки в том самом недорогом кафе плавно и незаметно перетекли в приглашение на чашечку кофе в Таниной квартире со всеми вытекающими отсюда последствиями. А через три месяца эти самые последствия заявили о себе самым неожиданным образом.
— Витя, у нас с тобой, кажется, будет маленький, — заявила она однажды вечером, вся светясь от счастья и немного робея. — Ты рад?
Виктор в это время ужинал на кухне, доедая остатки бекона, заботливо купленные Таней специально для него, и никак не ожидал услышать такое.
— Так, — мрачно протянул он, откладывая вилку, и зло посмотрел на сожительницу. — Вот тебе и ягодки, значит, сказочке конец. Кто слушал — молодец! — всё ещё с издёвкой произнёс он.
— Ага? — всё ещё улыбалась Таня, не понимая, к чему он клонит.
— Чего «ага»? Ты дурочка, что ли, Татьяна? — вдруг заорал он так громко, что Таня вздрогнула и замерла, испуганно глядя на человека, который переменился на глазах буквально за одну минуту. — Куда мы с твоим ребёнком, скажи мне? Нам самим есть нечего! Ещё пожить нормально не успели, а она, видите ли, пузе радуется!
— Витя, ты чего такое говоришь? — Таня не могла подобрать слов, чтобы выразить своё возмущение и шок. — Это же наш ребёнок. Он уже есть, понимаешь? Он — плод нашей любви.
Виктор даже замахнулся на девушку, но ударить не решился, понимая, что в университете с этим могут быть большие проблемы. Таня съёжилась и побледнела, не веря своим глазам и ушам. Даже этот злополучный кусочек бекона она купила только для него, потому что денег хватило ровно на одну порцию. Сама же она довольствовалась дешёвой варёной колбасой. Виктор ещё раз зло зыркнул на девушку, у которой припеваючи прожил целых три месяца, и молча направился в комнату собирать свой чемодан.
— Ты куда, Витя? — жалобно спросила Таня, чувствуя, как к горлу подступает ком.
— Ухожу я от тебя, вот куда, — бросил он, швыряя вещи в чемодан. — Надоела ты мне хуже горькой редьки. Скука смертная с тобой, хоть волком вой. Давно надо было свалить, всё жалел тебя, дурак. А ты мне вон какую свинью подложила. Хочешь мне ребёнка навязать, да? Так знай, ничего у тебя не выйдет.
При этих словах Виктор погрозил ей кулаком, а затем продолжил запихивать в чемодан всё подряд, куда полетели и Танин новый плеер, и её же дорогой утюг, который она купила совсем недавно.
— Но это же твой ребёнок! Как ты можешь так со мной поступать и говорить такое? — всхлипнула Таня, задыхаясь от обиды и несправедливости.
— А это, милая моя, ещё доказать надо, — цинично заявил Виктор, уже спокойнее оглядывая комнату в поисках чего-нибудь ценного, что можно было бы прихватить с собой на память.
— Что? — Таня в полном шоке вытаращила глаза, словно впервые видела этого человека.
— А то, — не найдя больше ничего, что можно было бы стащить, он быстро накинул куртку и, не попрощавшись, вышел вон, напоследок громко хлопнув дверью. А Таня медленно сползла по стене на пол, заливаясь горькими слезами и проклиная в душе того, кто, по её наивному убеждению, был единственным виновником разлуки с обожаемым красавчиком: своего собственного нерождённого ребёнка.
Государственные экзамены Таня сдавала уже на четвёртом месяце беременности и, к её собственному удивлению, весьма успешно. Получив красный диплом, она благополучно устроилась на работу в престижный издательский дом на должность редактора. Что касается Виктора, то он через две недели после того громкого разговора уволился из университета под негласным давлением учёной общественности. К его огромному удивлению и даже искреннему возмущению, учёные мужи осудили его отношение к будущему ребёнку, и, проклиная всё на свете, Виктор уехал в закат на фирменном поезде в свой родной рабочий посёлок. Там он устроился учителем географии в местную школу, где всем и каждому рассказывал, каким он был незаменимым сотрудником и как коварно его подсидели завистливые профессора, которые, почуяв сильного конкурента, быстро избавились от такого ценного кадра.
— Как же тебя на работу-то взяли в таком положении? — удивлялись подруги, когда Таня с гордостью рассказывала им о своём успехе. — Ты же беременная, будущая декретница, кому такое надо?
Таня сразу нахмурилась. Ей совсем не нравилось, что подруги затрагивают эту болезненную для неё тему.
— А я им сразу сказала, что никакого декрета у меня не будет, — твёрдо заявила она, поджав губы.
— Это как так? — подруги озадаченно переглянулись и уставились на Таню так, будто она сошла с ума.
— А вот так, — отрезала Таня. — Рожу, найму няньку, а сама буду спокойно работать. Тем более платят там вполне прилично. Думаю, даже успею немного накопить на детское приданое до родов.
— А кто хоть будет-то, мальчик или девочка? — осторожно поинтересовалась одна из подруг.
— Не знаю, — глухо ответила Таня, и губы её невольно задрожали.
— Почему?
— Да не хочу я ничего знать! — выкрикнула она. — Не люблю я его, вот и всё!
И Таня разревелась навзрыд, сжимая в руке надкусанный солёный огурец. Подруги тут же кинулись её успокаивать, обнимать и объяснять, что это просто такая особенность психики — переносить обиду с одного человека на другой, в данном случае с Виктора на ни в чём не повинного малыша. От этих простых и тёплых слов Таня вдруг замолчала, задумалась и машинально погладила себя по животу.
— А ведь вы, наверное, правы, — тихо сказала она, вытирая слёзы. — Как же я ненавижу этого Витю. Прости меня, маленький, мама у тебя была глупая и злая. Мама будет любить тебя больше всех на свете, обещаю. Но в декрет всё равно не пойду.
— Как скажешь, милая, — мягко ответила одна из подруг, у которой уже был маленький ребёнок и которая прекрасно знала, что без отпуска по уходу за ребёнком не обходится ещё ни одна мать, тем более если она одна. — Ты только не волнуйся так, тебе сейчас волнения ни к чему. А мы с тобой не бросим, поможем чем сможем, в отличие от того слюнтяя.
А через неделю у Тани случился выкидыш. Прямо на рабочем месте она потеряла сознание от острой боли в животе, и перепуганные коллеги немедленно вызвали скорую помощь. Начальница Галина Ивановна, женщина мудрая и властная, которую все в редакции побаивались, среагировала мгновенно и чётко, сразу поняв, что дело серьёзное и медлить нельзя.
— Я с тобой поеду, Таня, не бойся, всё обойдётся, — твёрдо сказала Галина Ивановна, усаживаясь в машину скорой помощи рядом с носилками и сжимая ладонь девушки. — Давай, гони быстрее, — поторопила она водителя. — Видишь же, девчонке совсем плохо, нельзя терять ни минуты.
Пока длилась операция, Галина Ивановна не уходила из больницы: сидела в коридоре на неудобном жёстком стуле, нервно комкая в руках носовой платок и при каждом удобном случае останавливая выходящих медсестёр, чтобы спросить о состоянии Воронцовой. Когда Таню наконец перевели в палату, она тут же прошла к ней, присела на край койки и взяла её за руку, молча поглаживая побелевшие пальцы. Уже собравшись уходить, Галина Ивановна задержалась у двери, потому что в палату вошёл хирург, проводивший операцию. Он посмотрел на Таню усталым взглядом и сухо, но без жестокости, сообщил, что, к сожалению, детей у неё больше не будет.
— Скажите, а кто у меня был? — еле слышно спросила Таня, и слёзы сами потекли по её щекам.
— Мальчик, — коротко ответил врач и, кивнув, вышел из палаты, осторожно притворив за собой дверь.
— Сынок, — прошептала Таня одними губами, глядя невидящим взглядом в белый больничный потолок. — Прости меня, дуру, что я тебя сначала не хотела.
Продолжение :